Метафизика русской революции

МЕТАФИЗИКА РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Коллективная память так же ограничена, как и индивидуальная, поэтому когда с течением времени в нее входит нечто новое, что-нибудь из более старого должно уйти из нее. Действие этого закона лучше всего иллюстрируется тем, что на глазах нашего поколения стала забываться русская революция: воспоминания о ней вытесняются более свежими впечатлениями.

Сначала смолкли рассказы очевидцев - они просто вымерли. Потом тема революции стала уходить из литературы и искусства, где она была когда-то основной. Если нынешние писатели и режиссеры иногда к ней и обращаются, у них получается нечто шаблонное и вторичное - это уже игра в испорченный телефон.

Зато для философа, осмысливающего революцию, пробил звездный час: исчезло основное препятствие, мешавшее ему проводить свой анализ раньше, - накал страстей. Пока воспоминания о революции были животрепещущими, они неизбежно окрашивались в субъективные тона ненависти или восторга, и это был плохой фон для того, чтобы разглядеть её истинный облик. Сейчас можно взвесить её на весах логики и фактов, так как никто не будет толкать тебя под локоть и тянуть какую-то из чаш вниз. Давайте же попытаемся это сделать.

Прежде всего нам следует ответить на вопрос: где начало революционного процесса в России?

Кто-то очень верно заметил: революции делаются не потому, что в обществе не происходит желаемых перемен, а потому, что перемены начинаются, но не идут так быстро, как хочется. Начало нашего революционного процесса следует отнести к тому периоду, когда были совершены первые, пусть небольшие и робкие, шаги к осуществлению того требования, которое стало потом главным лозунгом революции. Это требование хорошо известно: освободить угнетенные народные массы. Ради его выполнения и загорелся сыр-бор, никакой иной цели у революционеров не было. Но первые шаги к такому освобождению были сделаны ни кем иным, как императором Александром Павловичем, вся внутренняя политика которого была ориентирована на либерализацию российского общества. Воспитанный швейцарцем Лагарпом в идеях "прогресса", он уже при восшествии на престол в 1801 году дал себе слово добиться в течение своего царствования отмены крепостного права. Для реализации этого замысла он обсуждал его детали на заседаниях "интимного кабинета", а затем поручил Сперанскому приступить к подготовительным преобразованиям российского законодательства. Разумеется, как при любых преобразованиях, общество раскололось при этом на два лагеря: одних они пугали, другим казались чересчур медленными. Из нетерпеливых вышли декабристы, подтвердив вышеприведенную мысль о причинах революций. В самом деле: почему Пестелю так хотелось убить царя? Не потому, конечно, что тот был слишком "правым" - об Александре этого сказать никак было нельзя, - а потому, что он был недостаточно "левым". В общем, не начни царь своих освободительных действий, не вызвали бы они зуд их ускорить у декабристов, те не разбудили бы Герцена, и так далее... Следовательно, победителя Наполеона можно назвать ещё и "дедушкой русской революции". Личный духовный подвиг Александра Благословенного не смог остановить череду надвигавшихся событий. В осуществлении крестьянской реформы преемник Александра Первого Николай Павлович справедливо усматривал распад Российской империи. Осуществил ее Александр Второй, и она до такой степени подхлестнула развитие революционного процесса, что остановить его уже ничто не могло. После девятнадцатого февраля двадцать пятое октября стало неизбежным.

Читатель спросит: значит, для предотвращения революции надо было держать землепашцев в крепостной неволе? Ничего подобного. Чтобы не произошло революции, надо было иначе ставить вопрос о крестьянах. Перемены в сельской жизни назрели, и их необходимо было обсуждать, но это должно было быть обсуждение того, как усовершенствовать механизмы землепользования и выработать новые принципы организации сельского труда. Именно это было ответом на вызов эпохи, и в ответ наверное входило бы переключение крестьянина с отчетности перед помещиком и его управляющим на отчетность перед какой-то менее персонифицированной инстанцией, так что пресловутое "крепостничество" сошло бы с исторической сцены естественно и безо всякого шума. Но акцент был поставлен демагогически: во что бы то ни стало освободить рабов! А ведь эти "рабы" имели уже такую меру свободы, какой не могли даже вместить. Это доказывалось повсеместным наглым поведением крестьян по отношению к своим владельцам, залезанием помещиков в долги к собственным крепостным, откровенно подрывными разговорами на мирских сходках, уклонением тысяч крестьян в разные секты и толки и другими признаками их брожения и разболтанности. К 1861 году главной бедой русского крестьянства была не забитость, а недисциплинированность. И что же делали в этих условиях образованные верхи, чей долг состоит, по Киплингу, в том, "чтобы выучить работать дикарей"? Они соревновались, кто предложит больше свободы этим "дикарям", и соперничество между ними в этой области достигло такого уровня, что когда царь "дал крестьянам волю", радикальным разночинцам показалось этого мало. И они бросили в него бомбу. Повторилась история Александра Первого: не проведи его внучатый племянник своей реформы, не охватил бы Желябова и Перовскую азарт идти дальше и не было бы покушений на его жизнь.

А ведь реформа и так была то