Экзистенционализм

ВВЕДЕНИЕ.

Экзистенционализм – философская концепция, в центре которой находится проблема абсурдности человеческого существования, одиночества, отчаяния и дисгармонии. Традиционно принято считать, что литература экзистенционализма возникла и развивалась в конце XIX - первой половине XX века в работах Сартра, Камю, Кафки, Ионеско и др. Экзистенция нашла своё художественное воплощение и в лучших образах русской и белорусской литератур в творчестве Лермонтова, Тютчева, Гиппиус, Купалы, Достоевского, Л. Толстого, Булгакова... Ярким примером использования экзистенциональной эстетики в белорусской литературе является творчество Василя Быкова (замечу в скобках, так до сих пор и не исследованное литературной критикой в этом ключе). А значит остаётся непознанным и нераскрытым целый пласт литературно-философского наследия писателя со всеми вложенными в него автором смыслами.

Василь Быков пишет про войну как трагедию, но разве не большая опасность таится подчас в равнодушной суете так называемой мирной жизни? Эти и многие другие проблемы автор раскрывает в рассказе “Стена”, на примере которого мы попытаемся продолжить разработку концепции Абсурдного, а также обозначить экзистенциональные мотивы и выделить основные тенденции, выраженные в произведении.

Василь Быков в своём творчестве пытается познать, понять и наполнить смыслом жизнь, открывая перед читателем свой мир, философия которого наполняет душу разумеющему.

Жизнь человеческая – ни начала, ни конца, ни граней, ни горизонтов; всё находится в постоянном непрерывном движении, бесформенно и аморфно, словом - величайший хаос ... или, при ближайшем рассмотрении, гармония??? Нам, вкусившим от дерева познания, свойственно устойчивое ощущение, что мир абсурден; нас страшит полное загадок Бытие и его неминуемое логическое завершение – смерть. Само существование – трагедия; зло в мире неисчерпаемо, добро эфемерно, а человек одинок и оставлен на произвол злодейки-судьбы силой неумолимой, жестокой и таинственной. И что-то омерзительно-жгучее встаёт комом в горле, перехватывая дыхание, когда ощущаешь себя в тупике, откуда и смерть – не выход.

Быков психологически точно показывает переживание героя, политзаключённого, открывает читателю его внутренний мир, сотканный из призрачных воспоминаний, то трогательных, то обречённо-равнодушных.

… Вот возникает образ возлюбленной, которой, пока он был ТАМ, рядом с ней, не успел сказать те главные слова, которые давно уже звучали в его сердце; а вот из глубин сознания появляется смутная тёмная масса «друзей», руками которых рок сумел запрятать его в этот каменный гроб. Здесь звучит христианский мотив всепрощения: вспоминая, герой воспринимает предательство только как свершившийся факт и не стремится к мщению, а лишь сожалеет о былом, потерянном для него счастье и о невозможности вырваться из опостылевшего ему каменного каземата.

Произведение абстрактно и символично. Его безымянный герой живёт в безымянной стране, в которой господствует жёсткая диктатура, - она-то и бросила его в одиночную камеру каменной тюрьмы. Эта ситуация вневременная и трагическая; в этом конфликте абсурдистская действительность в лице государства беспощадно уничтожает того, кто является маленькой частью всей гигантской машины. “Винтик” стал неугоден и исчез, как по мановению невидимой волшебной палочки.

Чтобы не сойти с ума, ему остаётся только надеяться. Людям вообще свойственно верить в то, что сможет “спасти” их в минуту опасности. “Главное – вырваться на волю...[он] встал на колени и перекрестился. Конечно, он был не слишком религиозным, но всё же... Должно быть, для очень великой, благородной цели все средства хороши – и сатанинские, и Божьи. Лишь бы помогли.”[1] Сия идея представляется мне чистейшим абсурдом. Служить и лукавому, и всевышнему? Организовать дешёвенький фарсик, чтобы насмешить разве что Вечность? Истинное зло невозможно “отменить” или “изменить в расписании” – вечное, аморфное, вездесущее, оно комфортно расположилось внутри нас. Странное чувство – надежда, преследующая Человека подобно приставучей навозной мухе.

Невозможно выжить без неё здесь, на земле, а после смерти (эта ипостасия трактуется нами как доступ к сущему и непреложному) выходит, что она не нужна, ибо начертано над входом в чертоги Аида[2] : “Оставь надежду, всяк сюда входящий...”

Понимая бессмысленность бунта, герой долгие годы “не шевелится”, но проклятая, кажущаяся спасительной глыба кардинально меняет всю его жизнь. С этого момента он точит камень. А камень точит его. И сказано в Екклисиасте: “...суета сует – всё суета. Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем?..” Ему понять бы, что ничего нельзя изменить в этом мире абсурда и ни труд, ни мысль, ни память о прошлом не в состоянии дать человеку ощущение, что его деятельность благотворна и ведёт к исправлению абсурдистской дисгармонии мира. Герой подобен Сизифу, обречённому богами вечно вкатывать на вершину горы огромный камень, откуда он под собственной тяжестью вновь и вновь низвергается к подножию. “Боги не без оснований полагали, что нет кары ужаснее, чем нескончаемая работа без пользы.”[3]

С другой стороны, герой не может сидеть сложа руки, дожидаясь свершения заведомо известного хода событий: одиночество, уныние и жалкая кончина. Однако и “побег” - абсурдная ситуация; во всей драме жизни нет ни положительного, ни отрицательного начала: предприми попытку, ты об этом пожалеешь, “не шевелис