Михаил Пришвин. Дневники.

Черный передел.
Михаил Пришвин. Дневники.

В начале девяностых, когда возвращались доселе неизвестные произведения отечественной литературы, воскресло имя русского писателя Михаила Пришвина и творение всей его жизни - его дневники. В 1991 году издательство "Московский рабочий" выпустило в свет первый том пришвинских дневников, но выпуск всего собрания растянулся на многие годы. К сегодняшнему времени изданы только четыре тома.

Дневник Пришвина - это произведение мало с чем сравнимое, вобравшее в себя сам воздух русской жизни и, одновременно, всю ее трагическую сложность. Есть в нем что-то монашеское, как в послушании, есть молитвенность. Россия как личность, природа как личность, художник как личность - вот три основы этого метафизического, но и каждодневного повествования. Распад мира внешнего, прошедший будто б и через душу писателя, породил этот порыв к обретению целостного мира внутреннего - своей личности, себя в Природе и себя в Боге.

Обращаясь к пришвинской философии и его уже вечной теме "сам-человека", можно блуждать в кольцах дневника и не находить выхода, потому что попадаешь в целый космос. Но дневник содержит в себе и просто исторические сюжеты, нам давно известные, однако, при прочтении которых испытываешь такое чувство, словно совершаешь археологическую находку: факт пришвинского дневника перелицовывает многие факты истории .

Есть всем известный миф о революции - что Россия погибла от рук большевиков - причисляющий к лику святых уничтоженное на корню крестьянство, плоть русского народа, но вот дневник Пришвина 1917 года неожиданно для понимания рассказывает о том, как погибла Россия в одночасье... от мужиков, от своей-то этой крестьянской плоти.

Революция, похожая на новогодний праздник - с теми же чувствами; тут и проводы освобождающие от прошлого, и радостное ожидание нового и подарков от будущего; как в каждой семье на Новый год - загадыванье желаний, натурально вот так - кто чего желает получить, каких плодов, от революции. Но оказывается в деревне, собственно - в России, и обнаруживает уже, что входы этой революции взошли и что посеяно-то в народе было не благое с разумным, а драконьи зубы зависти да невежества. Наблюдая за тем, что вокруг - а вокруг всего две деревеньки, Кибаи да Шибаи, - начинает совершать открытие за открытием, и все ясней понимает, какая беда пришла с революцией в Россию. По сути, наблюдает как на одном отдельно взятом клочке уничтожается Россия, то есть дух жизни русской, давая тому для себя определение - "черный передел".

Пришвин воодушевился идеей поехать делегатом Временного комитета Государственной думы в свою Орловскую губернию, где надеялся, как это записано в Дневнике, "найти себе теперь дорогое мое призвание"; и где находилась вся его "маленькая собственность", часть родового имения, хутор, доставшийся ему в наследство по воле матушки - дом, сад и тридцать две десятины земли. Он решает посвятить себя земле и творчеству, вдохновленному трудами земными, - cвободному, новому. Однако по прошествии нескольких месяцев Пришвин отправляет уже сообщение за сообщением в Петербург. Сообщения эти, вчерне, становятся на многие месяцы вперед содержанием Дневника - они очень схожи с теми записями в Дневнике, что делал он как репортер на передовой германского фронта. Снова это бесстрастный отчет увиденного, узнанного, пережитого и как тогда, - с гражданской верой, что там, где есть власть, еще могут изменить ход событий; а главный призыв - остановить стихийный захват и раздел земли.

Но скоро он понимает, что происходящее - необратимо. Революцию пожрала анархия, что есть скрытая в мужике страсть к насилию, к бунту. Революция, то есть энергия единения народных масс, не находит себе ни применения, ни воплощения, ни формы кроме карательной: "То, что называется теперь анархией, по-видимому, совершенно противоположно истинному значению этого слова: анархист ненавидит не только внешнюю власть, городового, но и самый источник ее, право распоряжаться личностью другого, насилие. Между тем в этой анархии, которая теперь у нас водворилась, характерна претензия каждого на роль городового. Их речь, эти иностранные слова, которые они повторяют, как попугаи, их костюмы, их призыв к захвату - все это выражает отказ от своей личности и призыв к насилию."

"По ту сторону черты моих человеческих наблюдений..." - в Дневнике 1917 года рождается этот экзистенциальный оборотный взгляд на действительность, что усиливает в картинах чувство абусрдности происходящего. Наблюдает, как мужики выбирают в сельские комитеты и советы крестьянских депутатов... уголовных: "...кому уголовные, а нам хороши". Следом пишет: "Потом я из расспросов убедился, что явление это в нашем краю всеобщее. Городские юристы мне объяснили, что это даже законное явление в революцию и что так было и во Франции: вор всегда ителлектуально выше рядового крестьянина," - и это его наблюдение для нас дышит уже современностью. Дальше поневоле читаешь как про свою современность, и чувство абсурдности происходящего оказывается ни чем иным, как некой сверхъестественной всеисторической Реальностью.

Тогда, в семнадцатом году, в дневнике Пришвина вдруг возникает осмысленное им пока что только из жизни понятие "врага народа" или, в другом варианте - "внутренний немец". Это понятие объясняет ему существо происходящего великог