Великий Канон как исходная мелодия Поста

Протопресвитер Александр Шмеман

Нам надо вернуться к идее и опыту Великого Поста как духовного странствия, цель которого — перевести нас из одного духовного состояния в другое. В наше время большинство христиан не понимают этой цели Великого Поста и видят в нем только то время года, когда им приходится выполнять определенные религиозные обязательства: причаститься (что делается ими один раз в год!), подвергнуть себя временно некоторым ограничениям в пище, пока не наступят пасхальные дни и будут возмещены полным разрешением поста. Из-за того, что не только светские люди, но и многие священники восприняли такое простое и формальное понимание Великого Поста, его истинный дух почти исчез. Восстановление богослужебного и духовного значения Великого Поста— одна из наших важнейших и насущных задач, но восстановление это возможно только на основе подлинного понимания богослужебного ритма и строя великопостного богослужения.

В самом начале Великого Поста, как тот исходный "тон", которым определяется вся великопостная "мелодия", звучит Великий Покаянный Канон святого Андрея Критского. Он разделен на четыре части, читается за Великим Повечерием, вечером, в первые четыре дня Поста. Его можно описать как покаянный плач, раскрывающий нам всю необъятность, всю бездну греха, потрясающий душу отчаянием, раскаянием и надеждой. С исключительным искусством святой Андрей переплетает великие библейские образы — Адама и Еву, рай и грехопадение, патриарха Ноя и Потоп, Давида, Обетованную Землю и выше всего Христа и Церковь — с исповеданием грехов и раскаянием. События Священной Истории явлены как события моей жизни, дела Божии в прошлом – как дела, касающиеся меня и моего спасения, трагедия греха и измены – как моя личная трагедия. Моя жизнь показана мне как часть той великой, всеобъемлющей борьбы между Богом и силами тьмы, которые восстают на Него.

Канон начинается с глубоко личного вопля:

«С чего начну я оплакивать окаянные дела моей жизни? Какое начало положу я, Христе, нынешнему рыданию?»

Один за другим раскрываются мои грехи в глубокой связи их со все продолжающейся трагедией отношений человека к Богу; история первого грехопадения — это моя личная история:

«Я совершил преступление первозданного Адама; я знаю, что я отрешен от Бога и вечного Его Царства и сладости из-за моих грехов».

Я потерял все божественные дары:

«Я осквернил одежду моей плоти, осквернил то, что было, Спасе, по образу и по подобию. Я омрачил душевную красоту наслаждениями страстей. Ныне я разодрал первую мою одежду, которую мне вначале соткал Зиждитель, и поэтому я и наг».

Итак, в течение четырех вечеров девять песен Канона говорят снова и снова о духовной истории мира, которая в то же время — история и моей души. Слова Канона призывают меня к ответу, ибо говорят о событиях и делах прошлого, смысл и сила которых вечны, поскольку каждая человеческая душа — единственная и неповторимая — проходит тем же путем испытаний, стоит перед тем же выбором, встречается с той же высшей и важнейшей реальностью. Примеры из Священного Писания – не просто аллегории, как думают многие люди, считающие поэтому, что Великий Канон чересчур перегружен именами и происшествиями, не относящимися к ним. Такие люди спрашивают, зачем говорить о Каине и Авеле, о Соломоне и Давиде, когда проще было бы сказать: "я согрешил"? Они не понимают, что самое понятие слова «грех» в библейском и христианском предании имеет глубину и насыщенность, которых современный человек просто не в силах понять, и что поэтому исповедание им своих грехов глубоко отлично от настоящего христианского раскаяния.

Действительно, та культура, в которой мы живем и которая образует наши современные взгляды, по сущности, просто исключает понятие греха. Потому что грех это, прежде всего, – падение человека с неизмеримой духовной высоты, отказ его от своего высокого призвания. Но какое значение это может иметь для культуры, которая не знает и отрицает эту "духовную высоту", это "призвание" и оценивает человека не "сверху", а "снизу", — для культуры, которая если и не отрицает открыто Бога, то фактически вся, сверху донизу, материалистическая и потому рассматривает жизнь человека только с точки зрения материального благополучия, не признавая его высокого, трансцендентального призвания? В ней грех рассматривается главным образом как естественная "слабость", происходящая в корне от социального неустройства и поэтому исправляемая лучшей социальной и экономической организацией. Поэтому современный человек, если он и исповедует свои грехи, он уже не раскаивается в них. В зависимости от того или иного понимания им своих религиозных обязанностей, он либо формально перечисляет свои прегрешения и нарушения обрядовых правил, либо же говорит с духовником о своих проблемах, ожидая от религии своего рода терапии, лечения, которое вернет ему счастье и спокойствие. Ни в том, ни в другом случае мы не видим раскаяния, потрясения человека, который, узрев себя как образ неизреченной славы, сознает, что он изменил этому образу, запятнал и отверг его своей жизнью. Ни раскаяния как печали о грехе, исходящей из самой глубины человеческого сознания, как желания вернуться, как отдачи себя Божьему милосердию и любви. Вот почему недостаточно просто сказать: "я согрешил". Эти слова приобретают свое подлинное значение и действенность только тогда, когда грех во