Анализ сказок. Щелкунчик и Золушка

Евгений Власов

Вначале была сказка

Дорогой читатель, если вы начали знакомство с этой статьей, остановитесь и сделайте вот что. Достаньте где-нибудь, хоть в Интернете, два текста, две сказки — Гофмановского Щелкунчика и Шарль-Перровскую Золушку. Поверьте, так нам будет интереснее! Однако можете читать дальше. Я уверен, что после этой статьи вы обязательно их перечитаете.

Краткий анализ сказки — это особый, новый жанр. Смысл существования этого жанра слаб и ненадежен — писатель, давай лучше новую сказку, зачем анализировать уже созданную? Детям хочется новую! Но дети вырастают, становятся взрослыми, как же найти тропинку назад, в сказку и в детство?

Считается, что сонм прочитанных, услышанных в детстве сказок помогает оформить, образовать социальную оболочку, структурировать скелет личности. Если так, то, может быть, читая и анализируя сказки, мы получаем одну из возможностей узнать себя, познакомиться, извините, со своим скелетом?

Но почему жанр анализа сказок привлекателен? Потому, что автор анализа, предчувствуя свою мощь, силу разума и своей свободной (в рамках приличий, установленных, опять же, им самим) мысли, предвкушает воздействие этой математической производной от сказочного текста на взрослого читателя. Как снег, как селевой поток с гор падает дикая психоаналитическая мысль на голову ничего не подозревающего взрослого человека.

Самым продуктивным языком толкования сказок и снов является язык дикого психоанализа. Именно в его глубинных и скабрезных свойствах содержится привлекательность аналитического текста о сказке, а если есть возможность познакомиться с несказочной жизнью автора, то открываются еще более интересные знания о связях обыденной жизни и сказки, яви и сна.

Щелкунчик

Сказка развивается так: был мальчик, его заколдовали в инструмент для раскалывания орехов, подарили на рождество, и потом — сломали. Заколдовывали его некие мыши во главе с многоглавым королем, а точнее, с королевой Мышильдой. Сломал щелкунчика братик главной героини, подсовывая самые твердые орехи. Потом был некий кульминационный момент: щелкунчика полюбила девочка, а любовь — средство спасительное, и возникла опасность расколдовывания игрушки-инструмента обратно в теплокровного человека, и мыши дали последний бой. Но игрушки выиграли его, и щелкунчик оборотился принцем, и стали они вместе с той девочкой-принцессой жить, и на этом сказке конец.

Конечно, дикий психоанализ* (без соответствующего образования и супервизии) этой сказки продуктивен, и вот его результаты. Не читая Проппа, постыдно не знакомясь с новыми веяниями в психоанализе, коими богат 20 век, то есть, пользуясь старыми инструментами, мы можем видеть, что был ребенок, мальчик. И вдруг, повинуясь законам природы, он в половом отношении созрел. У него появились мерзкие желания — мыши. Они живут под полом, то есть, в подсознании, они не видны. То, что они живут под полом, эдаким двусмысленным словом, наталкивает на мысль, что мы на правильном пути.

И невинного мальчика как подменили, как заколдовали, превратив в инструмент для раскалывания орехов: он стал вести достаточно бурную сексуальную жизнь, и орехи, которые щелкал этот фаллический инструмент — это разные женщины, которые встречались на пути ненасытного героя. Некрасивый автоматический фаллос, в данном случае, не имеет отношения к власти, он — только инструмент для череды совокуплений. Самое главное желание, встречаемое нами в роли Мышиного короля, имеет несколько голов, и оно, в общем, слабоумное. Ему так и не суждено сбыться, потому что оно символизирует соитие сразу со многими женщинами. Это было по каким-то причинам, не зависящим от автора этих строк, невозможно. И все тут.

Щелкунчик на своем долгом и беспокойном пути сломался, то есть — потерял потенцию. Он стал рождественской игрушкой, статичной по своей сути, одной среди многих таких же неподвижных и нефункциональных, слабых персонажей, но только до поры, до времени. «Где эта девочка?» И вот, она появляется, готовая полюбить заколдованную игрушку лишь потому, что она безопасна для нее, импотентна. Безумные желания окрысиваются: как же, мы имели власть над этим инструментом, довели его до ручки, а теперь на горизонте появляется реальный теплый человек, который, того и гляди, расколдует щелкунчика, и всей вакханалии конец!

Все игрушечное воинство, символизирующее социум, идет в атаку на мир тварей, живущих в бессознательном, и побеждает. Теперь герой стал полноценным членом общества, он одержал победу над скверными желаниями, и выступил в роли жениха, как того требовало елочно-игрушечное окружение. Теперь он взрослый, а как уж потом шли его невротичные дела, о том сказочник умолчал. Вернулась ли к нему потенция, нет ли — для социума важнее оболочка, брак. Который может быть зарегистрирован и предъявлен всему воинству. Темные желания побеждены светлым чувством принятия, берущим начало от материнской любви, которая только и способна вернуть настоящую жизнь инструменту-автомату, очеловечить его. Вот так-то. А мы думали, что взрослая сексуальность вырастает без греха — не тут-то было. Что мы будем с этим делать?

Анализ получился краткий — скорее, он соответствует сценарию мультфильма, сама же сказка несравненно богаче и сложнее. В ней существует два сказочных мира, один внутри другого, и анализ этих миров распространился бы на веcь выпуск журнала.

Прекрасно выписаны характеры брата и сестры, прямо как образцы мужестве