Вина. антропологические предпосылки

Бурцева Е.В. Кирсанова Л.И.

Уникальность человека заключается в том, что в познании самого себя он проживает весь мировой процесс не на уровне инстинктов, но на уровне высшей ментальности, одухотворяясь событиями, но одновременно ни с чем до конца не сливаясь, оставаясь одиноким и космическим. Только человек допускает в свое мироощущение творчество духа. Только человек может не только выбирать, но и создавать свободу внутри и вокруг себя. Выбор свободы – уже не свобода, но необходимость выбора. Создание свободы предполагает простраивание своего пространства, своего мира, не разрушая при этом иные миры. Оно состоит в способности принятия того, что отвечает моей свободе, без отрицания чуждого, но с сосуществованием с этим чуждым в одной сфере бытия.

Уникальность человека заключается также в его готовности совершать преобразования – либо по-западному революционно и бунтарски, либо по-восточному созерцательно и внутренне.

Э. Фромму принадлежит идея о том, что спонтанность человеческой природы, его способность изменить человеческое бытие как бы пересотворяет самого человека не только духовно и экзистенциально, но и в качестве биологического вида. Человек не то, что он есть, он таков, каким может стать. Он находится в «авантюре саморазвития», он «приговорен искать человеческое в самом себе» [3, 15].

Чисто человеческим проявлением является также выстраивание человеком отношений с Богом. Человек не может просто жить в природе, он создает себе символы отношений.

Так, вина и творчество – также созданные человеком символы отношений. Через эти символы возможно его общение с Богом. Западный человек общение с Богом выстраивает как общение с Авторитетом, перед которым можно быть виноватым, бояться наказания, от которого можно получить поддержку и поощрение, наконец, против которого можно бунтовать. Восточные религии несут другую ментальность, поэтому при всем соблазне обратиться к великому пути Дао, при всей близости «дальневосточной» религиозности буддизму останемся все же в парадигме христианства.

При внимательном рассмотрении оказывается, что вина как таковая вне контекста христианского мировоззрения в мире человека вообще не присутствует.

Понятие первородного греха связывают с христианством. Человек сотворил себе символ – вину, а затем стал размышлять на тему первородного греха .

Христианское понимание греха рассмотрено у Киркегора. В его понимании все человеческое является изначально греховным, а источником всего истинно доброго может быть только Бог. Бог требует от верующего максимума его «человечности», а, значит, «не предметности», свободы от причинной, природной и социальной зависимости. Явленность нам греха определяется нашей временностью или смертностью. Виновность оказывается предпосылкой духовности, то есть страха, что ведет к осознанию человеком собственного бессилия и, следовательно, необходимости обращения к Богу.

Иначе говоря, человек вывел вину в качестве заменителя безусловной веры в Бога, вина – это цена за предательство Бога – Отца. Ход рассуждений таков: я не могу верить, поэтому чувствую вину, и через нее, через осознание своей виноватости и ничтожности, прихожу к Богу.

В этом случае причиной чувства вины, испытываемого человеком, является страх перед Авторитетом. Э. Фромм назвал это авторитарной совестью, когда «законы и санкции интернационализируются, становятся частью индивида, и вместо чувства ответственности перед кем-то внешним появляется ответственность перед своей совестью» [Там же]. В подобном отношении к Богу нетрудно усмотреть узкую прагматичность, рассматривать его как владетеля, который раздает земные блага и которому нужно продемонстрировать свое ничтожество «с помощью покорной позы и смиренных жестов и мимики, признания в молитве и пении проступков, пагубных мыслей и дурных намерений» [4, 350]. Личное же недоверие в данном случае формулируется в виде общей формулы греха, что все же снимает с человека какую-то ответственность, поскольку Ветхий Завет рассказывает, что вся история человечества началась с акта грехопадения и что «все его стремления злы от детства его» и что только «грех Адама имеет греховность как следствие, другой же первый грех имеет предшествующую греховность как условие» [3, 139]. Догматика полагает первородный грех в качестве фундаментальной предпосылки человеческого бытия. Значит, человек рождается уже в условии греховности и становится виноват сразу же, как только узнает о возможности греха, ибо «невинность — это неведение». Но этика запрещает забывать, что «подобно тому, как Адам потерял невинность через вину, ее теряет и каждый человек. Когда же он теряет ее не через вину, значит, он теряет не невинность, а если он не был невинным, прежде чем стал виновным, – значит, он никогда не становился виновным» [2, 139].

Сократ считал неведение человека причиной зла. Если невинность – это неведение, то она же и является причиной зла? Если «невинность всегда теряется только через качественный скачок индивида», то человек начинает «ведать» о грехе, становится виноватым (теряет невинность, которая является причиной зла) и через эту вину приближается к Богу с необходимостью покаяния. В средневековье доминировала концепция Августина, согласно которой с момента грехопадения природа человека стала развращенной, что каждое поколение рождалось проклятым из-за первоначального неповиновения человека и что лишь божья милость, ниспосылаемая на него через церковь и ее таинства