Интернет

Он в этом деле собаку съел

Русская поговорка

Bye, bye, bye, Doggy, Первый мой сынок-

Русская песенка

Собаке собачья смерть

Из актуального

Образ собаки для русской души и русской культуры представляет особый смысл.

Я окончательно убедился в этом, когда однажды глубокой ночью по необходимости пространственно-временной асимметрии, мне позвонил коллега из Бразилии и по телефону стал надиктовывать свой Email адрес (разговор проходил по-русски). Мое полусонное включение в принимаемую информацию истончилось на втором слове, когда Альберто произнес таинственное слово "аробо". Непонимание усугубилось к концу процесса, когда я так и не дождался ключевого термина "собака". К утру сообразил, что таинственное "аробо" и было эквивалентом нашей родной "собаки". В общем, осенило меня, "собака" эта существует, как и все русское, в некой иной реальности, которую сегодня, кажется, модно называть виртуальной.

А на днях вдруг вижу рекламную информацию по телевизору: в Питере начинают издавать новую газету под названием СПб.Собака.Ру, причем на месте родной Email-овской "собаки" нарисован вполне симпатичный песик.

На фоне семейных дог-телешоу, страшных рассказов об озверевших, рвущих простой люд собаках и их всегда правых хозяевах умилительно выглядят в нашей современности контрасты между мимолетными ликами хозяев и их подопечных. Кто Господин? Кто Раб? "Дай, Друг, на счастье лапу мне-"? Если уж собака (лучше на поводке) брызжет слюной на прохожего, милая хозяйка только что лишена крылышек и ласковым пришепетыванием над своим озверевшим любимцем как бы успокаивает того, кто еще секунду назад звучал гордо. Знакомая картинка? Обратный вариант не лучше. Добрый Бобик почему-то плохо компенсирует собаку-хозяина. В общем, актуальность темы для современного гипер-кибер-киллер-поп-пространства сомнений не вызывает.

Извинимся теперь перед теми уважаемыми собаковладельцами, кто не обнаружил в наших инсинуациях собственного портрета, и пойдем дальше.

Ироничность и подвижность современной культурной ситуации диктует необходимость новых моделей описания. Существование разноплановых философских парадигм - от виртуального искусства пропаганды до изысков постмодернистического общения - делают очевидными вещи, хорошо апробированные в иных типах дискурса. Гиперпространство и гипертекст, несмотря на все предупреждения философствующей публики, все больше внедряется в объективные планы бытия. Религиозный дискурс с его заботой о душе, к примеру, давно предсказывал крушение основ культуры от зла виртуализации мира (на примере телеэкрана). А постмодерн обратил это предупреждение в истину, гипертрофировал и освоил ее. При этом наперекор той же истине, утонул в гиперпространствах виртуальности, и вот размножаются и размножаются тексты о текстах позабывшие первоисточник или же просто не знающие такового. Еще ни один из честны?х постмодернистов не признался, что его размышления вырастают из "эдиповости" религиозной проповеди. Цитации умножаются на автоцитации, ерничанье по поводу Интернета дополняется его глубокомысленным признанием ("верую, ибо интернетово"), а главное - наполнением. Как заметил один из исследователей, авторское самолюбие сегодня очень легко реализуется в Интернете, причем часто важным является не содержание домашних страничек, а "крутизна" и "навороты" их внешнего исполнения. Интернет становится символом не только "новорусскости", но и - случай, кажется, уникальный в новейшей истории - "интернациональности". Или, по-другому: на смену Папиным сказкам о богоизбранном и богочеловеческом приходит виртуальная реальность "интернетоизбранности". Вот такая вот "забота о себе". А ведь на этих конструкциях вырастают целые оранжереи дискурсов - модных и не очень - и играют они ноктюрны на флейте маргинальности и недержания гипертекста.

Поскольку тотальность ситуации не подлежит сомнению, достаточно будет привести в подтверждение несколько разных примеров на эту тему. Попытаемся продемонстрировать, каким образом виртуализация объективности сказывается на языках современной культуры.

Пример первый. Случай Умберто Эко.

В своей знаменитой лекции "От Интернета к Гуттенбергу", которую У. Эко более четырех лет читает по всему миру, автор проводит очень важную и неочевидную мысль о том, что видимое движение цивилизации к закату гуттенберговского книгопечатания является лишь внешней линией, за которой скрывается глубинный процесс нового пробуждения интереса человечества к печатному слову. У Платона, - говорит Эко, - в конце диалога "Федр" есть такой пример: предполагаемый изобретатель письменности бог Тевт (Эко использует здесь имя Гермеса), демонстрирует египетскому фараону письмо как изобретение, которое позволит людям помнить то, что иначе пропадет в забвении. Фараон, если верить Платону, совсем не рад такому дару, и говорит богу о вреде письма для сохранности человеческой памяти. Письмо, как всякая новая техническая поддержка, ослабляет силу человека. Письмо опасно, потому что нивелирует силу ума, предлагая людям окаменевшую душу, карикатуру на ум, "минеральную" память.

Платон, говорит Эко, конечно, иронизирует. Он приводит аргументы против письма, но вкладывает их в уста Сократа, который сам ничего не писал потому-то и не вошел в историю &