О методологии христианской психологии

Манеров В. Х.

В узком кругу христианских психологов термин «христианская психология» постепенно становится привычным, уже удивляет реакция недоумения неофитов-коллег или студентов, узнающих о ее существовании. Между тем, чаще всего в таких случаях проявляется неотрефлексированная реакция на противоречие в словосочетании двух слов, где слово «логия», обозначающее «учение», и обычно присутствующее в названии научных дисциплин, соединено с каким-либо из следующих определений: христианская, православная, святоотеческая, религиозная и т. д. Любому студенту старших курсов известны сложные, проблематичные и непримиримые отношения между наукой и религией. В психологии это проявляется в непроблематизируемом конфликте представлений о природе человека, заимствованных, с одной стороны, из материалистической, эволюционной антропологии, с другой стороны, из антропологии библейской и святоотеческой, в основе которой находится учение о тварной природе человека. Тем не менее, мы обсуждаем методологию и понятийный аппарат христианской психологии, рассматривая ее как парадигму или, осторожнее, как один из образов психологической науки. Мы обсуждаем и ее особенности как практической науки, обсуждаем особенности христианской психологической помощи так, как будто эта наука уже консолидирована и признана со стороны и науки и религии.

Между тем, обозначая дисциплину термином «христианская психология», мы касаемся методологической коллизии, которая возникает в драматической мировоззренческой альтернативе «наука — религия». О ее актуальности А. Н. Уайтхед выразился следующим образом: «Когда мы принимаем во внимание, какое значение для человечества имеет религия и какое наука, мы можем без преувеличения сказать, что от решения вопроса об отношениях между ними нынешним поколением зависит дальнейший ход истории» [10: 450].

Однако все же мы осознаем шаткость фундамента христианской психологии, что, на мой взгляд, мешает даже взяться за написание учебника по этой дисциплине. Причин может быть несколько: первая связана с конфликтом представлений о природе человека, что уже обсуждалось выше. Вторая причина — субъективная: в настоящее время утрачено истинно христианское понимание природы человека и психики, которым еще обладали христианские психологи конца XIX — начала XX века. Поэтому сегодня, когда мы, опираясь на святоотеческую антропологию, переводим ее представления в привычные научно-психологические термины, существует реальная опасность впасть или в ересь физикалистского толка, или в редукционизм, толкуя духовное только как нравственное.

В сознании современных психологов поляризованы две психологии — светская и религиозная, но секулярная, пропасть между ними каждый заполняет по-своему. Известны объяснительные формулы типа: светская психология довольно правильно объясняет только нынешнее падшее состояние психики; и противоположная по смыслу: в cекулярной психологии человеческая падшесть пытается понять себя, свою падшесть, с помощью падших, извращенных понятий.

Тем не менее, поскольку эмпирические исследования и практические процедуры, причисляемые к христианской психологии, продолжают развиваться и расширяться, необходимо периодически проводить методологический анализ достигнутого состояния новой дисциплины. Методология как рефлексивный механизм науки, особенно современная, весьма гибкая общая методология, специально приспособлена для рассмотрения подобных проблем, в центре ее внимания — главные вопросы, актуальные для христианской психологии: о природе исследуемого объекта (философско-мировоззрен-ческое обоснование, отделение проблематизируемого в науке знания об объекте от готового, берущегося из других наук, имеющих более общий характер); о предмете науки; о методе науки.

Прежде всего, необходимо ответить на вопрос: как определяет себя и свой предмет христианская психология? С. Л. Воробьев пишет: «…предмет и задачи христианской психологии: целостное живое знание о генезисе греховных страстей и пастырское искусство врачевания человеческих душ. При таком понимании православная психология становится частью сотериологии — учения о спасении человека, восстановления его души, поврежденной грехопадением» [8: 87]. Иногда предметом христианской психологии называется духовная брань, духовная борьба на пути домостроительства спасения души. При таком подходе подчеркивается практический, по-преимуществу, характер новой дисциплины, включенность ее теоретического аппарата в богословие. Отношение научной психологии и христианской психологии становится частным случаем отношения науки и религии, а христианская психология приобретает статус вненаучного учения. В связи с этим необходимо обсудить вопрос о месте психологии (вообще) в системе научного знания.

Становится актуальным общий вопрос, рассматриваемый в философии науки как вопрос о многообразии форм вненаучного знания (см., например, Т. Г. Лешкевич [5: 73 и далее]). Прежде всего, как справедливо пишет этот автор, «полная и всеобъемлющая демаркация — отделение науки от ненауки — так и не увенчалась успехом», ссылаясь далее на Л. Шестова, писавшего, что существуют и ненаучные приемы отыскания истины, опороченные современными методологиями [5: 73]. Остается только добавить, что современная методология в ряде своих направлений, например, в методологическом анархизме П. Фейерабенда, весьма лояльна и к нерациональным, и к религиозным представлениям, провозглашая методологический принцип «все дозволено».

С учетом высказанных