Психология как ремесло и искусство

Роман Пивоваров, V курс, 51 гр.,

кафедра общей психологии МГУ

Эссе

Прежде всего, хотелось бы обратить особое внимание на точность формулировки темы данной работы, выделить то важное, на мой взгляд, обстоятельство, что используемый в названии союз – это соединительный союз «и», а не разъединяющие «или», «либо», и т.д. Личностная значимость такой постановки проблемы будет раскрыта ниже, а пока заметим, что психология, наверное, единственная наука (если не принимать в расчет медицины, носящую все же более выраженный практический характер, чем теоретический), где такое объединение понятий – «ремесло» (т.е. техника, практическая работа, или, по Далю, «самое занятие, коим человек живет, промысел его, требующий более телесного чем умственного труда»[1] ) и искусство («мастерство, требующее большого умения и вкуса»[2] ) – имеет смысл и, более того, как мне кажется, является необходимым условием развития науки.

Другие научные дисциплины гуманитарного цикла, напротив, зачастую стремятся дистанцироваться, отгородить себя от искусства; в частности, это относится к тем наукам, которые занимаются изучением тех или иных видов искусства. Литературоведы (в большинстве своем; разумеется, мы говорим о доминирующих, традиционных тенденциях, есть и исключения) стремятся провести разграничительную черту между своими исследованиями и собственно литературой, искусствоведы предпочитают все же предоставлять изобразительное искусство самим художникам, музыковеды обычно не сочиняют музыку и т.д. В последнее время новые идеалы научности ищут и некоторые профессиональные философы.

Психология же демонстрирует, скорее, обратную тенденцию. Словосочетание «искусство психотерапии» является названием многих учебников самых разных авторов[3] , журналы публикуют статьи под заголовками «Психотерапевт: профессия и образ жизни», «Искусство исцеления душ», «Психолог – профессия или призвание?» и т. д. и т. п.

Многие психотерапевты и практические и сами говорят о своем занятии как о своего рода искусстве. Отчасти этого требует от них их профессиональная гордость, тщеславие и честолюбие, стремление к экспансии собственного метода и прочие эгоистические соображения, которые трудно признать объективными. По мнениею А.И. Сосланда, среди мотивов, по которым терапевты склонны придумывать свои собственные школы и чувствовать себя подлинными мастерами, можно выделить понимание психотерапии «как способ проецирования вовне собственных личностных смыслов. Сочиняя метод, он реализует возможность примирить собственный опыт, склонности, вкусы, мировоззрение и так далее с желанием заниматься психотерапией»[4] .

Однако, все же частью утверждения о психотерапии о как своего рода искусстве являются следствием действительного самоанализа и рефлексии того, что происходит в ходе психотерапевтического процесса на самом деле. Примером довольно близкого приближения психологии к искусству может служить система творческой психотерапии М.Е. Бурно[5] и, в частности, метод маскотерапии Г.М. Назлояна[6] .

Следует отметить, что ориентация на искусство (творчество, артистизм, мастерство, требующее умения и вкуса) в психологии – прерогатива не только практиков, но в первую очередь свойство теоретической работы академических психологов[7] . Обращение только к отечественной психологии являет нам блестящие примеры этого. Возьмем например, уже ставшее классическим определение роли Льва Семеновича Выготского как «Моцарта психологии». Такая объемлющая метафора подчеркивает, в первую очередь, такие «музыкальные» черты стиля научной работы Выготского как легкость исполнения, импровизация, виртуозность владения инструментом и так далее. Его работы, написанные блистательным литературным языком зачастую читаются вовсе не как научная литература, но как произведения искусства. То же может быть сказано и некоторых книгах другого великого отечественного психолога, Александра Романовича Лурии. Более того, этот подход был избран им сознательно. Речь идет о провозглашаемой Лурией «романтической науке», принципы которой были реализованым им в книгах о мнемонисте Шерешевском и солдате Засецком («Маленькая книжка о большой памяти» и «Потерянный и возвращенный мир»).

На вечернем мемориальном заседании Международной конференции «А.Р. Лурия и психология ХХI века» прозвучал доклад Б.С. Братуся об Александре Романовиче, который был озаглавлен «Мастер науки». В нем Б.С. Братусь обсуждает проблему «связи живой жизни ученого, его характера, темперамента, личности и его трудов. Или – по-другому – проблема связи двух имен: того, на которое откликался ученый в жизни, в многообразии людских связей и отношений, и того, на которое откликается сейчас ученый мир»[8] . В частности, Борис Сергеевич замечает, что «А.Р. Лурия – признанный классик психологической науки, его идеи и труды знают тысячи студентов, ученых и практиков во многих странах мира, но – именно труды, а не его самого. Он, живой, неумолимо становится знаком, именем на обложке, строкой, читаемой на разных языках, ячейкой памяти в электронных каталогах научных библиотек»[9] .

В какой еще науке, претендующей на собственные объективные методы, самостоятельные теории, порой даже, парадигмы исследования, так важно имя и личностные особенности одного из ее верных ученых? Черты характера Менделеева, Дарвина или Максвелла интересны, преимущественно, либо историкам, либо энтузиастам науки, но значимой практической ценности для химии, биологии или физ