Сверхчеловек Ницше

В конце XIX — начале XX веков увлечение творчеством Ницше в России и Европе носило поистине “эпидемический” (Т. Циглер) характер. Однако в силу специфического российского социокультурного контекста философский портрет “русского Ницше” все же отличался от созданного в те же годы на Западе. В западноевропейской традиции философствования, начиная с Шопенгауэра, центр тяжести переместился из области абстрактно-систематической в практическо-этическую, на месте проблемы познания оказалась проблема жизни (воли к жизни, власти, действию), что поставило на первый план рассмотрение уже не идеального отвлечения “человек”, а действительного человека, который живет в определенную историческую эпоху. В России же, вступившей на путь модернизации, идеи Ницше воспринимались как призывы к свободе и творчеству, бросающие вызов патриархально-этатистским устоям. Отечественные мыслители увидели в Ницше вдохновенного проповедника новых религиозных первоначал, зовущего на борьбу за абсолютные ценности духа. В отличие от Запада, где главную роль в интерпретации творчества Ницше играли такие понятия как “воля к власти”, “нигилизм”, “переоценка ценностей”, в России первостепенное внимание было уделено ницшеанской идее сверхчеловека, получившей религиозно-метафизическую окраску. Русские читатели Ницше доверились пророчеству философа, обмолвившемуся о себе: “Да, я провозвестник молнии, я тяжелая капля из тучи: но молния эта — сверхчеловек. Учение о сверхчеловеке явилось центральным пунктом его творчества как для российских поклонников Ницше, так и для его противников.

Итак, обратимся к наиболее обсуждавшемуся в России начала века аспекту творчества Ницше. Начиная с 1899–1901 годов стремительно разрасталась полемика вокруг ницшевского понятия “Ubermensch”. Уже на заре нынешнего столетия появились первые опыты классификации интерпретаций образа “сверхчеловек”. В 1906 году в работе “"Сверхчеловек" Ницше” автор — С. Знаменский выделил две концепции сверхчеловека у Ницше (кстати сказать, наиболее часто рассматриваемые в отечественной научной литературе тех лет) — биологическую теорию “homo supersapiens”, исходящую из дарвиновского учения об эволюции; и культурно-историческую, по которой сверхчеловек — “homo sapiens perfectus” — совершеннейший человеческий тип. В дальнейшем к ним добавились другие прочтения ницшевской теории сверхчеловека: культурно-этическое (Н. Авксентьев, Н. Абрамович), религиозно-метафизическое (А. Белый, Н. Бердяев, Д. Мережковский), социально-аристократическое (Е. Тарле, Ф. Зелинский). Среди современных обобщающих исследований по данному вопросу наиболее плодотворной нам представляется классификация, предложенная М. Кореневой. В потоке всевозможных толкований она выделила три подхода к осмыслению сверхчеловека Ницше: “Сверхчеловек понимался как воплощение "биологического индивидуума", и в этом смысле Ницше представлялся прямым преемником идей Феогнида; антропологическая интерпретация: сверхчеловек отождествлялся с человекобогом, был знаком религиозного обновления личности; и метафизическое понимание идеи сверхчеловека, который трактовался как принцип, слово, художественный образ” .

Столь широкий разброс отечественных истолкований концепции сверхчеловека был обусловлен прежде всего различием миросозерцании самих критиков. Однако немаловажным объективным обстоятельством стало то, что в текстах Ницше отсутствовало систематическое представление о понятии “сверхчеловек”: “Слово "сверхчеловек" для обозначения типа самой высокой удачливости, в противоположность "современным" людям, "добрым" людям, христианам и прочим нигилистам...” Такая “размытость” образа обусловливала противоречивость интерпретаций у самого Ницше. Е. Трубецкой назвал концепцию германского философа о сверхчеловеке “сводом всех внутренних противоречий учения Ницше вообще” . Действительно, Ницше, много писавший о сверхчеловеке, но никогда не выходивший за рамки поэтической символики и знаковой образности, не оставил “четкого” описания того, что реально представляет собой сверхчеловек:

“Сверхчеловек — смысл земли. Пусть же ваша воля скажет: да будет сверхчеловек смыслом земли!” “Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что должно преодолеть. Что же сделали вы, чтобы преодолеть его?” “Человек — это канат, закрепленный между зверем и сверхчеловеком, — канат над пропастью”.
“Я хочу показать людям смысл их бытия; смысл есть сверхчеловек, молния из темной тучи человека”. “Что такое обезьяна для человека? Посмешище или жгучий стыд. И тем же пусть будет человек для сверхчеловека: посмешищем и жгучим стыдом”.
“Впрямь, грязный поток человек. Надо быть морем, чтобы суметь принять в себя грязный поток и не оказаться нечистым”. “Я учу вас о сверхчеловеке; он — это море, в нем может утонуть и ваше великое презрение” .

В пучине ницшевских условностей и символов российские интерпретаторы идеала сверхчеловека искали его истинный образ среди греческих героев, на страницах скандинавских саг и германских легенд. Однако преобладали в отечественной литературе два подхода к истолкованию сверхчеловека — главным образом, “филологический”, исходивший из этимологии и словесной формы термина Ubermensch; а также “археологический”, основанный на исторических сведениях об основателе религии зороастризма, герое иранской мифологии — Заратуштре (греч. — Зороастр, среднеиран. — Зардушт), ставшем прототипом ницшевского пророка Заратустры, главного героя сочинения “Так говорил Заратустр