Сны Заратустры

Николай Плотников

Технология развязывания общенациональных дискуссий в Германии довольно проста. Надо лишь постоянно держать публику в состоянии морального возбуждения, регулярно подбрасывая ей все новые жертвы политического консенсуса. Кто конкретно оказывается в настоящий момент объектом праведного леволиберального гнева — дело второстепенное. Главное — взбудоражить совесть образованного бюргерства подозрениями в националистических настроениях “жертвы” и вовремя вытащить на свет обвинение в правых симпатиях. Дальше все протекает по унылой схеме, раз и навсегда устанавливающей скрытую связь “жертвы” с темным немецким прошлым. В нацизме обвиняется и Хайдеггер, критиковавший демократию, и Ансельм Кифер, провозглашавший почвенные идеи в искусстве, и Петер Хандке, осмелившийся выступать в защиту сербов.

Нынешней осенью героем очередного скандала стал философ Петер Слотердайк (род. 1947). Волна возмущения прокатилась не только по центральным газетам и телеканалам, но захлестнула и региональные листки. Чем же отличился этот философствующий писатель, если им заинтересовалась даже желтая пресса, занятая лишь интимными подробностями жизни королевских особ и футбольных тренеров?

Надо сказать, что Слотердайк вовсе не воплощает в себе известный тип немецкого философа, обитающего в диалектическом царстве абстракций. Строго говоря, он вообще не принадлежит к философскому истэблишменту страны, демонстративно играя роль одиночки-маргинала, презираемого профессорской кастой. В 1983 году этот телевизионный Сократ прославился двухтомным опусом “Критика циничного разума”. Книга хорошо вписалась в тогдашнее настроение публики, уже уставшей от просветительских проектов улучшения мира, но еще не готовой отдаться постмодернистскому безразличию. Цинизм как установка разочарованного в Просвещении интеллектуала пришелся ко двору общественного мнения. Слотердайк оказался тогда самым раскупаемым автором после Хабермаса. Теперь же в газетные заголовки попал его июльский доклад на небольшой конференции для избранных в баварском замке Эльмау, одним названием вроде бы непригодной для газетных фельетонов: “По ту сторону бытия — Exodus from Being: философия после Хайдеггера”. Да и сам доклад “Правила для человеческого зоопарка. Ответное письмо на “Письмо о гуманизме” Хайдеггера”[1] не предвещал ничего скандального. В обычной немецкой манере экзегезы классиков Слотердайк излагает туманные пророчества престарелого Хайдеггера о “судьбе бытия” и “сущности гуманизма”, перемежая пересказ его философии c сомнительными экскурсами в область истории философии.

В первые послевоенные годы во Франции распространилась мода на “экзистенциализм”, объявленный Сартром высшей формой “гуманизма”. Поскольку французы то и дело ссылались при этом на писания Хайдеггера, немецкому мудрецу пришлось внести ясность. В 1946 году в письме к одному французскому другу он попытался растолковать, почему его философия никак не годится для употребления в виде проповеди нового гуманизма. “Гуманизм”, начиная с античности, всегда мыслил человека как “разумное животное”, то есть изначальную бестию, которую следует облагородить внесением разума. Все великие гуманисты от Цицерона до Шиллера и дальше бились над вопросом “разумного воспитания”: как найти наиболее эффективную процедуру вытеснения звериного начала из человека? Этому древнему гуманистическому представлению о “разумном животном” Хайдеггер в своем письме противопоставил лишь пасторальную картинку, изображающую человека “пастухом бытия”, который, сидя на “опушке бытия”, вслушивается в язык судьбоносного мгновения. Если перевести все это на понятный язык, то мысль Хайдеггера сводится к следующему: гуманизм определял человека, отличая его от чего-то низшего (животного), а нужно его определять в отношении к чему-то высшему. Раньше это высшее называли “Богом”, но после того, как Ницше объявил, что “Бог умер”, осталось просто “бытие”.

Слотердайк, мешая в кучу Платона, Ницше и Хайдеггера, мастерит из обломков философских аргументов свой ответ на “Письмо о гуманизме”. “Кредо гуманизма заключалось в убеждении, что люди — это “животные под влиянием”, и что, поэтому, нужно лишь найти для них правильный способ влияния”. Но поскольку “гуманизм как школа одомашнивания человека” потерпел крушение, а онтологические пасторали Хайдеггера никем больше не принимаются всерьез, возникает вопрос, с помощью какой еще техники можно “одомашнивать” человека, выдавливая из него звериную натуру? Слотердайк призывает на помощь Ницше и выводит из рассуждений Заратустры о сверхчеловеке, который презирает людей как морализирующих “домашних животных”, новую идею “антропотехники”. После того, как не удалось “одомашнить” человека средствами разума, остается лишь улучшение его животного начала. То есть генетическая “селекция”. На горизонте эволюции философу видится “генетическая реформа родовых свойств человека”, и вместо того, чтобы отдать ее на волю случайных критериев, вроде династической селекции “голубой крови”, он предлагает систематически заняться “планированием свойств” и сформулировать целый “кодекс антропотехники”. Если все прежние идеи улучшения людей остались лишь философскими разговорами, то теперь нужно во всеоружии генной техники поставить “человеководство” на промышленную основу. Слотердайк уже все продумал. Даже вопрос о том, кто же должен устанавливать принципы селекции. Ему мерещится некий элитарный союз просвещенных правителей, философов и генетиков, почти как в платоновском государ