Профетизм современной философии

Борьба за обретение свободы человеком, пройдя рубеж "Бог умер" Ницше, привела к тому, что ценности человеческой жизни (свобода в том числе) более не постулируются на основании Абсолютных ценностей. Распад инстанции высших ценностей, идей, идеалов повлек за собой смешение, сплющивание ноуменальности и феноменальности. Мир рассыпался на множество самостоятельно существующих мирков, претендующих на обладание относительной истиной. Плюрализм мнений соответствует онтологическому плюрализму, а вернее осколочной фрагментации современного мира. Основной вопрос философии 'Что есть Истина?" трансформировался в попытки определить, какая истина менее относительна, что приводит к необходимости поиска того, что способно объединить эти плюралистичные мирки. Один из проторенных путей подобного поиска - нацеленность на будущее, так как характер всеобщности имеет то, что касается будущего, что более привлекательно (а точнее соблазнительно), чем нацеленность на прошлое.

Революционные поиски "лингвистического поворота" в философии, в конечном счете, свелись к новой интерпретации извечного "В начале было Слово:". Например, согласно теории Тарского, истина, по существу, связана с возможностью перевода. Однако не подлежит сомнению и то, что само использование и понимание языка - это интерпретационная и творческая активность. При этом неопределенность и неясность при использовании языка рассматривается как неуничтожимая, так как является следствием воплощения языка, смысла и эпистемологии. В этом случае истина некоторым образом зависит от наших верований и нашей познавательной способности, что открывает возможность сведения объективности к солидарности и приводит к релятивизму.

Здесь существует проблема, которая связана с индивидуализацией факта. Если мы не знаем, при каких условиях два предложения соотносятся с одним и тем же фактом, мы не можем, по существу, претендовать на знание того, что такое факт. Можно предположить, что два предложения соотносятся с одним и тем же фактом, если и только если они логически эквивалентны, что подразумевает, что одно из этих предложений является результатом замещения одиночного понятия в другом предложении некоторым понятием с определенной ссылкой (reference). Другая возможность - это сказать, что два предложения соотносятся с одним и тем же фактом, если и только если предложения имеют одинаковый смысл. Но и в том, и в другом случае мы сталкиваемся с проблемой перевода. Однако, согласно тезису Куайна о неопределенности перевода, большинство предложений не имеют определенного значения. То есть, нам следует отказаться от идеи, что предложения могут быть истинными посредством объективных фактов. Более того, у нас нет никаких оснований даже верить, что такие факты существуют. Нужно исходить из того, пишет Куайн, что "наши теории всегда неуемны, превосходят любую наличность" Куайн подчеркивает, что физические теории являются недостаточно определенными даже при всем возможном наблюдении.

По мнению Куайна и его последователей, неопределенность высказывания не является препятствием, а выступает в качестве условия коммуникации. При этом обличение, воплощение в конкретную форму эпистемологии идет рука об руку с обличением в конкретную форму языка. По причине этого обличения в конкретную форму, по мнению Абеля, неопределенность значения и ссылки (reference) становится неизбежной. Абель настаивает, что интерпретационные построения отнюдь не заставляют неопределенность исчезнуть, так как сам факт, что требуются творческие и интерпретационные построения, приводит к неопределенности перевода и интерпретации. Но, сталкиваясь с проблемой перевода, следует признать, что неопределенность высказывания не является препятствием, а выступает как условие коммуникации между Я и Другим.

Для того чтобы начать, утвердить или продолжить коммуникацию, мы оставляем обычный гомофонный перевод и для понимания пользуемся средствами гетерофонного перевода. Куайн объясняет это следующим образом: для того, чтобы понять слово "прохладно" нашего соседа, мы переводим это слово гетерофонно в целую вереницу вербальных знаков нашего собственного диалекта. Конечно, обычно мы используем гомофонный перевод, но мы должны быть готовы к "регулированию, соотнесению гомофонии" с принципом милосердия и благорасположенности для того, чтобы "сделать его (другой личности) послание менее абсурдным". Иными словами, нам необходимо оставлять какое-либо пространство для альтернативной интерпретации для того, чтобы установить саму коммуникацию и понимание. Таким образом, неопределенность действительно является условием диалога и понимания, без нее мы могли бы просто потерять общение.

Непостижимость ссылки и примитивный интерпретационный характер понимания чужого выражения (и даже своего собственного) вырисовывается тогда, когда кто-либо задает вопрос относительно смысла выражения, или же когда, как, например, в ситуации радикального перевода, смысл предложений и слов нам полностью неизвестен. Таким образом, непостижимость ссылки приложима не только к другой личности из чуждой культуры, но и к соседу в рамках нашей собственной культуры и языкового общения. Более того, мы можем даже "прилагать ее к себе самим", то есть к нашим собственным предложениям, словам и мыслям. Вот почему Куайн настаивает, что непостижимость начинается "у себя дома".

Используя принцип милосердия и эмпатии, мы стремимся пон