Георгий Свиридов и традиции русской духовной культуры

Корольков А. А.

Музыка Георгия Васильевича Свиридова одухотворена поэзией, звучанием русского слова и его смыслом, композитор чувствовал слово и как музыкант, и как писатель. Мои оценки словесного дара Свиридова можно счесть преувеличенными, если бы подтверждения тому не исходили от таких писателей как Валентин Распутин и Владимир Крупин.

Чувство слова, его формы и сути сказалось, разумеется, в сотворенной им музыке, но публикация записей, дневников композитора открыла Георгия Свиридова – мыслителя, продолжающего тот особый род русской литературы и философии, который хорошо известен "Дневником писателя" Ф.М. Достоевского, "Окаянными днями" И.А. Бунина, "Нашими задачами" И.А. Ильина.

Русская философия – это поэзия мысли, реализованная в соединении глубины смысла и совершенства формы, это чувственно-просветленная стихия мыслей и стихи мыслей.

Если тождество философа и писателя – неоспоримый факт русской духовной истории (Достоевский, Толстой, Константин Леонтьев), то соединение композиторского дара с даром писательским и философским – уникально выразилось лишь у Георгия Свиридова. Разумеется, можно припомнить примеры словесного таланта композиторов XIX столетия, равно как и поэтов, даровито выразивших чувства в музыке (вальс А. Грибоедова – наиболее известен), оставили великие композиторы и любопытные мемуары, однако записи Свиридова – лишь внешне могут напоминать мемуары.

Свиридов жил в тот период нашей истории, когда русских мыслителей в России не было именно, как национальных мыслителей, не было в том сообществе, которое именовалось советскими философами, представители которого подчас достойно, весьма квалифицированно трудились в Институте философии АН СССР или в университетах, но которые на поверку оказались либо национальными евнухами, либо вовсе ненавистниками национальной русской традиции в философии, либо, в лучшем случае, не вполне сознавали свое предназначение. Философы советского периода, в большинстве своем, оказались мотыльками, подобными эстрадным звездам, кратковременно популярным, но исчезающим бесследно в следующем поколении. Конечно, были А.Ф. Лосев и М.М. Бахтин, но их и не отнесешь к советским философам, оба прошли через лагеря, оба обрублены были в проявлении мощи национального мыслителя, заложенной в них; были Э.В. Ильенков и Г.С. Батищев, однако почти все их творчество развивало немецкую традицию философской культуры, лишь в последние годы жизни Батищев осознал себя православным, русским человеком и пытался направить свой талант в русло национальной традиции. Национальное самосознание русского народа, если и пытались выразить, то вовсе не профессиональные философы, напомню о трудах В. Кожинова, Ю. Селезнева, И. Шафаревича.

Свиридов мыслил органично, ему чужды были всякие попытки вычурно, наукообразно, модернистски выразить что-либо в слове, равно как и в музыке. Это свидетельство огромной самостоятельности личности, которая ничего не имитирует, не упражняется в иноязычных словах, дабы продемонстрировать некую элитарность, осведомленность в сверхсовременных течениях. В действительности же имитаторы, бойко рассуждающие о сюрреализме, экзистенциализме, отличающие транцендентальное от трасцендентного, остаются пустышками в творчестве. Только тот и шагнул к вершинам творчества, кто смолоду избежал имитаторства. Так было с Шукшиным, который во вступительном сочинении на режиссерское отделение института кинематографии разглядел никчемность молодых людей, пускающих пыль в глаза заумью слов, но не несущих в себе глубины культуры.

Беда состоит в том, что это лишенное корней псевдоинтеллигентное, спаянное неприятием исторической русской традиции в музыке, литературе, в бытовой и религиозной культуре, коррумпированное этим неприятием сообщество, изображает свое превосходство над народом и его историей, диктует вкусы. Псевдоинтеллигенция всячески насаждает антитрадицию, "искусство агрессии, насилия и воинствующего зла, попирает человеческое и национальное достоинство, любовь народа во имя торжества военизированно организованного меньшинства, желающего духовно править миром" .

То, что Свиридов еще в конце 70-х годов ХХ столетия называл дурновкусием заполонило к началу ХХI столетия все программы русского телевидения, всю массовую прессу и даже литературу, а уж тем паче – сцены, арены, где звучит музыка для наркотизированной толпы. Они не ведают, что убивая культуру, готовят и собственную гибель, ибо у толпы, в отличие от народа, зоологизм проявляется не только в эстетических вкусах.

Эти мотыльки тем не менее развращают народ, превращая его в толпу, в население, танцующее под чужую музыку, разучившееся петь колыбельные песни, не знающее народных песен, порвавшее родство с исторически определившей всю судьбу России религией – православием.

Свиридов был русским интеллигентом, а не российским, он четко и чутко чувствовал, что подлинное в культуре всегда национально, будь то хоровая народная музыка, сочинение профессионала-композитора, литература или живопись.

Модернизм, антитрадция, презрение к преемственности в культуре – для Свиридова синоним разложения, агрессивной наглости, бездушия и бездуховности. Были Бурлюки, "никто не помнит их стихов, – отмечает Свиридов, – но их создавали не для вечности". Они бурлят, а нынче еще и каждодневно мельтешат на телевизионном экране, их имена на слуху, хотя никто по-прежнему не может сказать – а что же такое з