Философия науки и философия техники: от объяснения к практике

В настоящее время в философии науки доминирует взгляд, согласно которому смысл и значимость теоретического естествознания состоят в построении объяснительных моделей. Объяснение считают главным и наиболее существенным аспектом научного знания. Совершенно очевидно, что объяснение занимает центральную роль и в философских исследованиях науки. Этот факт зафиксирован во многих статьях и монографиях - от учебной литературы до исследовательских разработок. Так, во введении к сборнику статей по теории объяснения, Дж.Питт утверждает: 'Важно понимать, что научное знание в собственном смысле слова... позволяет строить объяснения, и именно эти объяснения являются практически значимыми' [1, 6]. Р.Харре высказывает аналогичную точку зрения в заключительной главе его известной книги 'Философии науки': 'Теории - это венец науки, так как в них выражается наше понимание мира. Функция же теорий - объяснение' [2, 168].

Однако состояние дел в той же философии науки и некоторые типичные затруднения с философской трактовкой объяснительных моделей показывают, что считать объяснение смыслом и целью теоретического знания в частности и науки в целом совсем не обязательно. Более того, интегративный взгляд на науку и технику предполагает совсем другую точку зрения. В настоящей статье мы попытаемся опровергнуть мнение о том, что вся значимость научного теоретизирования сводится к построению некоторого объяснения изучаемых явлений, и предложить альтернативную точку зрения на значимость науки, объединяющую философию науки и философию техники.

Прежде всего, следует, хотя бы очень бегло, очертить понятие научного объяснения, которое будет рассматриваться. Здесь нельзя обойтись без ссылок на схему Гемпеля-Оппенгейма, которая в значительной степени лежит в основании всех современных дискуссий по поводу объяснения и его роли в научном познании. Известно, однако, что в самой схеме Гемпеля-Оппенгейма имеются определенные недостатки. [3, 103 - 106; 4]. Один из главных проблемных моментов в этой схеме касается трактовки большей посылки, т.е. той, в которой представлен научный закон. Эта посылка должна обеспечивать некоторое основание для высказывания контрфактических суждений. Вместе с тем проблема контрфактичности очень далека от окончательного решения, и по этой причине сама схема приобретает как бы условный характер, базируясь на не уточненной до сих пор идее контрфактичности. Если же считать, что большая посылка представляет собой просто некоторое фактическое обобщение, то стирается различие между объяснением и описанием [3, 152 - 153]. Тогда, например, закон Бойля-Мариотта, описывающий соотношение между давлением, температурой и объемом, который обычно считается описательным, придется, вопреки традиции, считать объясняющим.

Нет убедительных оснований для пересмотра дихотомии описание/объяснение, и в той мере, в какой синтаксическая модель Гемпеля-Оппенгейма может трактоваться чисто дескриптивно, против нее не может быть никаких возражений. Следовательно, можно отрицать, что в основании трактовки науки как в основном объяснительного мероприятия лежит именно эта модель объяснения. Однако несомненно и общепризнано, что тот же закон Бойля-Мариотта, будучи описательным, может и должен быть объяснен более глубокими закономерностями, в частности законами кинетической теории газов. Таким образом, сама фундаментальная идея объяснения вновь появляется на сцене. Например, тот же Р.Харре утверждает, что 'кинетическая теория газов построена на идее молекулярного строения газов, а сама эта идея, в свою очередь, обосновывается механикой материальных точек' [2, 175].

Здесь имплицитно принимается, что объяснение есть сведение неизвестного к известному, незнакомого к знакомому. Как раз эта идея входит и в схему Гемпеля-Оппенгейма, и именно она представляется спорной, если считать ее основной целью научного познания вообще и теоретизирования в частности.

Безусловно, закон Бойля-Мариотта особенно удобен для проведения идеи об объяснении как сведении неизвестного к известному. В общем случае вся классическая физика в силу некоторой наглядности механических процессов легко воспринимается с этой точки зрения; исключение здесь составляет лишь гравитация.

Современная физика уже не столь легко вмещается в предложенную схему, так как ни релятивистская физика, ни квантовая механика уже не кажутся сведением незнакомого к знакомому. В основании релятивистской физики лежит уже геометрия Римана, а широко известно, что акты восприятия и представления у человека основаны на геометрии Евклида. Значит, основные понятия современной физики уже трудно себе представить или вообразить.

В случае с квантовой механикой ситуация еще проблематичней. Квант невозможно себе представить ни как частицу, ни как волну. Ни уравнение Шредингера, ни матричное представление Гейзенберга наглядными не являются.

Тот факт, что наиболее известные и эмпирически подтвержденные теории не допускают моделей в смысле традиционных концепций объяснения, подвергает сомнению и тезис о том, что смысл теоретического познания заключается в построении именно такого рода объяснений. Стремление к объяснениям такого рода может быть просто культурно обусловлено, т.е. представлять собой некоторое частное (и теоретически интересное) историко-культурное явление, а вовсе не необходимую черту научного познания.

Можно легко представить себе альтернативную трактовку объяснения, сохраняющую, тем не менее, основную идею редукции. В част