Нравственное отчуждение человека в христианско-этической рефлексии

Андреев А. П., Валеева З. Р. Нравственное отчуждение человека в христианско-этической рефлексии // СОФИЯ: Альманах: Вып. 1: А. Ф. Лосев: ойкумена мысли. Уфа: Издательство «Здравоохранение Башкортостана», 2005. С. 164-169.

Проблема духовного восхождения человека как следствие преодоления его нравственного отчуждения имеет длительную историю своего осмысления в различных религиозных и светских концепциях. В частности, нравственное отчуждение осмысливалось в религиозной форме как отчуждение земного существования человека от божественного первоисточника, его снятие усматривалось в слиянии с Богом в «спасительной вере». Еще ап. Павел в «Послании к римлянам» говорил о сути отчуждения, как о моральном противоречии между законом Божьим (духовным) и законом природы (плоти): «Ибо не понимаю, что делаю; потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю... желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю». (Римл. 7:15,18-19). Отчужденный от Бога человек делает зло, он грешен. Добро от Бога, зло от плоти человеческой природы, «поврежденной» первородным грехом (Адама и Евы). Более того, сам способ бытия человека после Адама стал греховен, т.е. порочен, ущербен, утратил «целомудрие бытия» (С. Булгаков). Мир превращается в совокупность иррациональных превращенных форм квазибытия [1]. Само отношение к миру как к доброму – злому есть тяжкий грех.

Проблема отчуждения («греховности») человека от Бога в христианстве теснейшим образом связана с пониманием зла. Согласно распространенным христианско-философским учениям субстанциональную основу имеет только добро, а не зло, оно есть отпадение от бытия, или небытие. «Мир в целом, – пишет, например, А.П. Скрипник, – является благим и прекрасным, а зло в нем существует только относительно: в виде недостатка, отсутствия, отрицания, небытия. В целостной картине мира имеют свое место не только несовершенные вещи, вроде грязи, гнили, уродства, но и моральное зло в собственном смысле – грех и грешники. Греховность и порок, дурные сами по себе, существуют для того, чтобы укрепить веру и добродетель» [2]. Поскольку этический монизм христианства лишает зло онтологического статуса, выставляя его «пустым» и «ничтожным», постольку аморальность превращается в ничто. Однако, экзистенциально становясь «образом мысли и действий, она (т.е. аморальность) опустошает душу, умерщвляет все возвышенное, примитивизирует человека, отчуждая его от других людей и человечества в целом» [3].

В основе христианского понимания отчуждения лежит миф о грехопадении первых людей. В соответствии с ним состояние отчужденного существования человека, отпадения его от Бога, став естественным состоянием, вносит боль и трагедию в его эмпирическую жизнь. Жизнь человека (в том числе и нравственная) становится ложной, не подлинной, не истинной. Суть этого модуса бытия человека (бытия без Бога) обозначается как грех. Состояние такого человека («ужас его бытия») блестяще изображено Ф.М. Достоевским в рассуждениях «подпольного» человека. Подпольный человек не в состоянии себя нравственно определить и выразить в экзистенциальных ситуациях, найти какие-то устойчивые, надежные свойства своего морального характера [4]. Это «человек без свойств». Он привык действовать так, как хочет, а не так, как повелевает ему разум и даже простая житейская «выгода» [5]. «Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный каприз, своя фантазия – вот... самая выгодная выгода». Сравним с этим рассуждением христианско-библейский смысл нравственного отчуждения: «Пусть будет по воле моей». «По воле моей...» – это, с точки зрения христианства и Ф.М. Достоевского, – ложь, грех.

Отчужденный от «живой жизни» («живет по книжке») человек у Достоевского не способен на настоящее чувство любви. Свои отношения с Лизой (унизительные и жестокие по отношению к ней) оправдывает своей «больной совестью» и «несчастным сознанием» (по выражению Гегеля). Отречение подпольного человека от Лизы – это отречение от Бога, морали и, как он полагает, «дешевого житейского счастья».

Предельный метафизический смысл нравственного перерождения человека символически показан в новелле Ф. Кафки «Превращение». В отличие от христианства и Ф.М. Достоевского, Ф. Кафка убежден во всесильности, универсальности зла в человеческом мире. Христианская антропология и ее учение об отчуждении теоцентрично. Человек сам отделяет себя от Бога и сам (но по воле Бога) должен вернуться к нему. Способ, каким человек это должен осуществить, есть божественная благодать.

Тот объективный факт, что христианство зафиксировало наличие в обществе отчужденного (греховного) человека, является его великой заслугой в истории осмысления отчужденного социального бытия человека, поисков его смысла и причин. «Миф о грехопадении, – пишет В.Н. Шердаков, – в превратной форме, как нам представляется, отразил тот момент социальной практики, когда человек еще не найдя себя, уже утратил себя же – потерял цельность, внутренне раздвоился, в полной мере ощутил противоречие между должным и сущим». [6] Указанное противоречие есть главный экзистенциальный источник религиозного сознания, его генезиса и эволюции.

Мы исходим из того, что христианская религия по-своему решает основную проблему человека (в этом был евангельский смысл проповеди Иисуса Христа) – проблему его отчуждения, диалектику сущности и существования, а также способа преодоления страда