“Диалог религий”: виртуальное понятие и реальное значение

“ДИАЛОГ РЕЛИГИЙ”: ВИРТУАЛЬНОЕ ПОНЯТИЕ И РЕАЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ

1. Ф. Бэкон, начиная свой знаменитый трактат “Новый Органон” (1620), справедливо отмечал, что путь к истинному познанию предполагает прежде всего устранение ложных призраков, которые этому познанию препятствуют. Их он насчитал четыре (§§XLI — XLIV) — призраки рода (общее несовершенство познавательных способностей человеческой природы), пещеры (индивидуальные особенности искажения истины), рынка (неадекватное “установление слов”, искажающее картину вещей) и театра (“комедии, представляющие вымышленные и искусственные миры”, разыгрываемые различными философскими системами). В настоящее время одним из распространеннейших призраков рынка является понятие диалога религий — понятие, назначение которого состоит в том, чтобы использовать его, выдавая за него совсем не то, с чем оно ассоциируется у людей “непосвященных” и создавая с его помощью иллюзии, нужные “посвященным”.

Подчеркивая “рыночность” данного понятия, я руководстствуюсь теми основными ассоциациями, которые для любого простого человека связываются с прилагательным “рыночный”. Во-первых, оно ассоциируется с коммерческими ухищрениями, без которых “рынок” в нашем сознании не существует (отсюда и известнейшее положение: “Не обманешь — не продашь”); во-вторых, — со стремлением к прибыльности: туда несут только те товары, которые пользуются спросом и обещают прибыль, поскольку ради других на рынке просто невыгодно занимать место.

Коммерческая безошибочность в употребления понятия “диалог религий” объясняется тем, что для простого “покупателя” он ассоциируется со всем, что должно вызвать у него самое “жгучее сочувствие”, а именно, с тем, что он понимает (точнее, что учат его понимать те, кто определяют в настоящее время общественное, оно же массовое, сознание) под демократичностью в духовных вопросах, терпимостью, открытостью и, конечно же, sancta sanctorum демократии, — “правами религиозных меньшинств”. Реципиенты этого понятия, как правило, являются людьми со смутным конфессиональным сознанием, еще чаще безрелигиозными или, как это сейчас модно выражаться, “агностиками”, а то и прямо атеистами, но они знают, “что такое хорошо и что такое плохо” с позиций общественного мнения, а потому и класс антонимов “диалога религий” для них складывается из всего того, что должно в “цивилизованном обществе” решительным образом изживаться: с обскурантизмом, тоталитаризмом и изоляционизмом. Говоря кратко и пользуясь языком К. Поппера, одного из выдающихся мифостроителей нашего столетия, “диалог религий” однозначно ассоциируется с “открытым обществом”, а действительные или хотя бы потенциальные оппоненты такого диалога — с “его врагами”. Разумеется, “открытое общество” имеет право защищать себя от перечисленных негативных явлений любыми находящимимся в его распоряжении средствами, а потому и оппоненты “диалога религий” также должны вести себя как можно скромнее. Все эти обстоятельства и делают понятие “диалога религий” на рынке идей весьма прибыльным товаром, особенно если учесть, что сомнение в его доброкачественности чревато со стороны общественного мнения решительными санкциями.

Что же касается коммерческих ухищрений, коими на этом рынке сопровождается продажа данного товара, то они “заложены в бюджет” интересующего нас словосочетания уже с самого начала. Этимологически “диалог” означает не более, чем беседу двоих без каких-либо дополнительных коннотаций, но в пространстве европейской культуры это слово почти неотделимо от бесед сократического типа, в которых выясняется некоторая теоретическая истина посредством обмена аргументами со стороны двух собеседников, каждый из которых настроен вполне “объективистски”, желая достичь аутентичной трактовки предмета дискуссии и отрешаясь от любых личных интересов ради этой аутентичности. В этом и заключался высокий пафос тех диалогов, которые велись и в платоновской Академии и в перипатетическом Ликее (ср. знаменитое “Платон мне друг, но истина дороже”) и который определял основную модель теоретического сознания эпохи возрождения и нового времени, будь то в науке или в философии. Однако религия, в отличие от науки и философии, была и остается делом в первую очередь практическим, где нет места для объективистского поиска истины потому, что, во-первых, верующий человек тем и отличается от неверующего, что он начинает быть верующим с неверифицируемого принятия определенных истин, а не с объективистских поисков истины; во-вторых, обнаруживает в них личную, даже экзистенциальную заинтересованность и самим критерием его веры является способность устоять в принятых истинах вопреки любым контраргументам, сколь бы рационально или псевдорационально они ни были ему преподаны; в-третьих, считает распространение этих истин делом не научно-философского призвания, но гораздо большего — религиозного долга, благочестия. Именно поэтому во всей истории межрелигиозных взаимоотношений того “незаинтересованного” и “открытого” взаимообмена мировоззренческими взглядами, которые определяют “эйдос” диалога в европейской культуре, по определению не только никогда не было и нет, но и быть не могло, и в настоящее время он также невозможен . Представитель одной религии А убеждает представителя другой религии В быть “открытее” и “диалогичнее” лишь в одном случае — когда В не хочет или колеблется становиться адептом А. Это и определяет тот факт, что “диалог религий” является, как уже отмечалось, понятием виртуальным, что, однако, никак не отменяет др