Философия и мудрость

Философия, как известно, – это буквально «любовь к мудрости». Но столь же известно, что на протяжении последних трех-четырех веков философия меньше всего занимается мудростью. Oсобенно современная философия: как англоамериканская, так и континентальная; как социально-радикальная, так и лингвистически-герметичная. Ни анализ, ни деконструкция, ни феминизм, ни нео- и постмарксизм, ни теоретики герменевтики и коммуникации не проявляют ни малейшего интереса к «софии» как исконному предмету и идеалу своей дисциплины.

Как отмечает Оксфордский философский словарь, «хотя мудрость и есть то, любовь к чему есть философия, в постклассической западной философии уделялось мало внимания этому существенному компоненту достойной жизни». [1] Это исчезновение мудрости из любомудрия может составить предмет особого философского вопрошания. «В древности мудрость рассматривалась как тип знания, необходимый для различения добра и для того, чтобы вести добрый образ жизни…. Но о мудрости мало говорится в современной философии. Интересно поставить вопрос, как понятие мудрости в конце концов почти полностью стерлось с карты философии», – так обозначает проблему новейшая Рутледжевская философская энциклопедия. [2]

Действительно, в большинстве современных философских энциклопедий и словарей, как российских, так и зарубежных, это понятие либо отсутствует, либо занимает непропорционально скромное место. [3] Как в психологии не осталось места для понятия «душа», так в философии не осталось места для понятия «мудрость», хотя исторически эти дисциплины строились именно вокруг данных понятий и получили от них свои названия.

С другой стороны, и поиски мудрости в 20-м – 21-м вв. все чаще ведутся за пределами философии, в области того, что называют метафизикой, или спиритуальностью, или высшим знанием. Все это совокупно можно назвать софиофилией (sophiophilia) – мудролюбием, в отличие от философии как любомудрия. Если философия закостенела в академическую дисциплину системного построения понятий и логического анализа слов, совершенно оторвавшись при этом от мудрости, то софиофилия ищет для себя иных, неакадемических путей, прямо питаясь живой мудростью древних – книгами Иова и Соломона, Конфуция и Лао цзы, а в Новое время – Монтенем и Паскалем, Гете и Л. Толстым, Кьеркегором и Ницше.

В этой связи возникают следующие вопросы:

Можно ли определить столь темный и ускользающий предмет, как мудрость?

Почему философия в своем историческом развития все больше удалялась от мудрости?

Может ли мудрость в конце концов все-таки вернуться в философию и как преобразится сама философия в свете этого софийного подхода?

К истории мудрости

Во всех определениях мудрости подчеркивается ее отличие и от практического умения, и от теоретического знания. Первоначально греческое sophia относилось именно к ремесленным навыкам, например, Гомер говорит о софии плотника, «умного в длани» и ровняющего «корабельного древо» (Илиада, 15, ст. 411-412). Постепенно это понятие переносится из практической сферы в этическую, а затем и теоретическую, охватывая знание общих принципов. Легендарные семь мудрецов (sophoi), часто упоминаемые в греческой классике, мудры «вообще», не в каком-то конкретном деле, а во всех делах, связанных с управлением общества и направлением собственной жизни к доброй цели. Сократ, каким он выступает у Платона, полагает именно знание, а не умение началом мудрости. Те художники и государственные деятели, которые хорошо справляются со своим ремеслом, но не могут объяснить его принципов, не отдают отчета в своих действиях, не могут считаться мудрыми. Лисий – оратор, Гомер – поэт, Солон – законодатель, все они высокие умельцы в разных видах словесного ремесла. Но к мудрости их приближает не это, а вторичная способность говорить о своей речи, теоретически защищать или ее или вскрывать недостатки.

Сократ. …Если такой человек составил свои произведения, зная, в чем заключается истина, и может защитить их, когда кто-нибудь станет их проверять и если он сам способен устно указать слабые стороны того, что написал, то такого человека следует называть не по его сочинениям, а по той цели, к которой были направлены его старания.

Федр. Как же ты предлагаешь его называть?

Сократ. Название мудреца, Федр, по-моему, для него слишком громко и пристало только богу. Любитель мудрости – философ или что-нибудь в этом роде – вот что больше ему подходит и более ладно звучит. [4]

Иными словами, философия – это уже познавательная рефлексия над продуктами непосредственного творчества-мастерства. Наконец, у Аристотеля знание, причем в форме теоретического, самодовлеющего знания, становится главным признаком мудрости. По Аристотелю, «науки об умозрительном выше искусств творения», которые в свою очередь мудрее, чем обладание опытом. «…Мудрый, насколько это возможно, знает все, хотя он и не имеет знания о каждом предмете в отдельности…. …Из наук в большей степени мудрость та, которая желательна ради нее самой и для познания, нежели та, которая желательна ради извлекаемой из нее пользы…» [5] Мудрость у Аристотеля становится «наукой, исследующей первые начала и причины». [6]

Как ни странно, именно это соединение мудрости с наукой повлекло за собой постепенное исчезновение мудрости из обихода философии, начиная со скептиков. Скептики усомнились в том, что первые начала и причины могут быть познаны ограниченным человеческим разумом. Для скептиков мудрость – это способнос