Бритва в киселе

Бритва в киселе

Автор: Аверченко А.Т.

ГЛАВА I

Два раза в день из города Калиткина в Святогорский монастырь и обратно

отправлялась линейка, управляемая грязноватым, мрачноватым, глуповатым парнем. В этот день линейка приняла только двух, незнакомых между собой, пассажиров: драматическую артистку Бронзову и литератора Ошмянского. Полдороги оба, по русско-английской привычке, молчали, как убитые, ибо не были представлены друг другу. Но с полдороги случилось маленькое происшествие: мрачный, сонный парень молниеносно сошел с ума... Ни с того, ни с сего он вдруг почувствовал прилив нечеловеческой энергии: привстал на козлах, свистнул, гикнул и принялся хлестать кнутом лошадей с таким бешенством и яростью, будто собирался убить их. Обезумевшие от ужаса лошади сделали отчаянный прыжок, понесли, свернули к краю дороги, налетели передним колесом на большой камень, линейка подскочила кверху, накренилась набок и, охваченная от такой тряски морской болезнью, выплюнула обоих пассажиров на пыльную дорогу. В это время молниеносное помешательство парня пришло к концу: он сдержал лошадей, спрыгнул с козел и, остановившись над поверженными в прах пассажирами, погрузился в не оправдываемую обстоятельствами сонную задумчивость. - Выпали? - осведомился он. Литератор Ошмянский сидел на дороге, растирая ушибленную ногу и с любопытством осматривая продранные на колене брюки. Бронзова вскочила на ноги и, энергично дернув Ошмянского за плечо, нетерпеливо сказала: - Ну?! - Что такое? - спросил Ошмянский, поднимая на нее медлительные ленивые глаза. Тут же Бронзова заметила, что эти глаза очень красивы... - Чего вы сидите? - А что? - Да делайте же что-нибудь! - А что бы вы считали в данном случае уместным? - О, Боже мой! Да я бы на вашем месте уже десять раз поколотила этого негодяя. - За что? - Боже ты мой! Вывалил нас, испортил вам костюм, я ушибла себе руку. Облокотившись на придорожный камень, Ошмянский принял более удобную позу и, поглядывая на Бронзову снизу вверх, заметил с ленивой рассудительностью: - Но ведь от того, что я поколочу этого безнадежного дурака, ваша рука сразу не заживет и дырка на моих брюках не затянется? - Боже, какая вы мямля! Вы что, сильно расшиблись? - О, нет, что вы!.. - Так чего же вы разлеглись на дороге? - А я сейчас встану. - От чего это, собственно, зависит? - Я жду прилива такой же сумасшедшей энергии, как та, которая обуяла пять минут назад нашего возницу. - Знаете, что вы мне напоминаете? Кисель! Ошмянский заложил руки за голову, запрокинулся и, будто обрадовавшись, что можно еще минутку не выходить из состояния покоя, спросил: - Клюквенный? - Это не важно. Выплеснули вас на дорогу, как тарелку киселя, - вы и разлились, растеклись по пыли. Давайте руку... Ну - гоп! Он встал, отряхнулся, улыбнулся светлой улыбкой и спросил: - А теперь что? - О Боже мой! Неужели вы так и смолчите этому негодяю?! Ну, если у вас не хватает темперамента, чтобы поколотить его, - хоть выругайте! - Сейчас, - вежливо согласился Ошмянский. Подошел к вознице и, свирепо нахмурив брови, сказал: - Мерзавец. Понимаешь? - Понимаю. - Вот возьму, выдавлю тебе так вот, двумя пальцами, глаза и засуну их тебе в рот, чтобы ты впредь мог брать глаза в зубы. Свинья ты. И оставив оторопевшего возницу, Ошмянский отошел к Бронзовой. - Уже. - Видела. Вы это сделали так, будто не сердце срывали, неприятный долг исполнили. Кисель! - А вы - бритва. - Ну - едем? Или вы еще тут, на дороге, с полчасика полежите? Поехали. ГЛАВА II В Святогорском монастыре гуляли. Потом пили чай. Потом сидели, освещенные луной, на веранде, с которой открывался вид верст на двадцать. Говорили... Какая внутренняя душевная работа происходит в актрисе и литераторе, когда они остаются вдвоем в лунный теплый вечер, - это мало исследовано... Может быть, общность служения почти одному и тому же великому искусству сближает и сокращает все сроки. Дело в том, что когда литератор взял руку актрисы и три раза поцеловал ее, рука была отнята только минут через пять. ГЛАВА III На другой день Ошмянский пришел к Бронзовой в гостиницу "Бристоль", љ 46, где она остановилась. Пили чай. Разговаривали долго и с толком о театре, литературе. А когда Бронзова пожаловалась, что у нее болит около уха и что она, кажется, оцарапалась тогда благодаря тому дураку о камень, Ошмянский заявил, что он освидетельствует это лично. Приподнял прядь волос, обнаружил маленькую царапину, которую немедленно же и поцеловал. Действенность этого, неизвестного еще в медицине средства могла быть доказана хотя бы тем, что в течение вечера разговоры были обо всем, кроме царапины. Когда Ошмянский ушел, Бронзова, закинув руки за голову, прошептала: - Милый, милый, глупый, глупый! И засмеялась. - И однако он, кажется, порядочная размазня... Женщина из него может веревки вить. Закончила несколько неожиданно: - А оно, пожалуй, и лучше. ГЛАВА IV Прошло две недели. Гостиница "Бристоль". На доске с перечислением постояльцев против љ 46 мелом написаны две фамилии: "Ошмянский. Бронзова". ГЛАВА V В августе оба уезжали в Петроград. В купе, под убаюкивающее покачивание вагона, произошел разговор: - Володя, - спросила Бронзова. - Ты меня любишь? - Очень. А что? - Ты обратил внимание на то, что некоторые фамилии, когда их произносишь, носят в себе что-то недосказанное... Будто маленькая комнатка в три аршина, в которой нельзя и шагнуть как следует... Только разгонишься и уже - стоп! Стена. - Например, какая фамилия? - Например, моя - Бронзов