Принцип не совсем обманутых ожиданий

Олег Лекманов

По рассказу Владимира Набокова «Весна в Фиальте»

Герой сообщает о своей первой встрече с героиней так: “Я познакомился с Ниной очень уже давно, в тысяча девятьсот семнадцатом, должно быть, судя по тем местам, где время износилось. Было это в какой-то именинный вечер в гостях у моей тётки, в её Лужском имении, чистой деревенской зимой”.

Любой, хоть сколько-нибудь наблюдательный читатель, разумеется, не может не обратить внимания на — как бы сквозь зубы проговорённую, но исторически чрезвычайно важную — дату знакомства героя и героини — зима 1917 года. Очень скоро догадка такого читателя о тайном взрывном подтексте, заложенном в этой дате, получает своё подтверждение. Через абзац после только что процитированной фразы будет (опять — как бы мимоходом) упомянута гипотетическая причина, заставившая гурьбу веселящихся гостей покинуть тёплое помещение: “Не помню, почему мы все повысыпали из звонкой с колоннами залы в эту неподвижную темноту, населённую лишь ёлками, распухшими вдвое от снежного дородства: сторожа ли позвали поглядеть на многообещающее зарево далёкого пожара, любовались ли мы на ледяного коня, изваянного около пруда швейцарцем моих двоюродных братьев; но воспоминание только тогда приходит в действие, когда...”

Это теряющееся в бесконечно развёртывающемся предложении “многообещающее зарево далёкого пожара” тем не менее содержит внятную подсказку для внимательного читателя.

(Весьма сходные реалии и обстоятельства описаны в романе писателя «Подвиг»: “...в тысяча девятьсот восемнадцатом году <…> сгорела и вся усадьба, которую, по глупости, спалили целиком, вместо того чтобы поживиться обстановкой, мужички из ближней деревни”.)

Особо отмеченными заслуживают стать два набоковских эпитета — “многообещающее” и “далёкого”. Далёкого — это не только пространственная, но и временная характеристика (сейчас февраль 1917 года, но подлинный пожар разгорится после далёкого пока октября). То же самое относится и к “многообещающему” (зареву), которое, впрочем, обещает не только ужасы октябрьского переворота, но и спровоцированную этими ужасами эмиграцию героя и героини, а значит, их дальнейшие эмигрантские встречи (в том числе и встречу в Фиальте, которая подробно описана в рассказе).

Однако по-настоящему внимательный и опытный читатель Набокова не должен удовлетворяться столь легко достигнутым результатом. Для него у писателя припасена гораздо более существенная информация, прячущаяся в сакраментальной дате, — сообщив о годе своего знакомства с Ниной, герой затем роняет: “Я только что кончил лицей”. Любого российского более или менее культурного человека слово “лицей” обязательно заставит вспомнить о самом прославленном из отечественных поэтов, тем более что «Весна в Фиальте» густо насыщена реминисценциями из его произведений (о героине, например, говорится, что у неё “пушкинские ножки”). Учитывая, что будущий автор «Евгения Онегина» кончил лицей ровно за сто лет до героя рассказа — в 1817 году, — допустимо, как кажется, усмотреть в перекличке этих двух дат сознательное намерение писателя, подкреплённое отчётливо “онегинским” колоритом всего разбираемого эпизода (зима, деревня, именины, ампирный декор). Так соотнесение любимого героя с Пушкиным, осторожно проводимое в рассказе «Весна в Фиальте» (и в целом ряде других набоковских произведений — ср., например, о герое «Дара»: “Пушкин входил в его кровь. С голосом Пушкина сливался голос отца”), обогащается ещё одним неброским, но выразительным штрихом.

Кстати сказать, взгляд сквозь пушкинскую призму позволяет и в “многообещающем зареве” набоковского пожара разглядеть далёкие отсветы сюжетообразующего пожара из повести Пушкина «Дубровский» (“Теперь всё ладно, — сказал Архип, — каково горит, а? чай, из Покровского славно смотреть”).

Мы начали с этого примера потому, что он представляет собой хорошую иллюстрацию к одному из главных принципов построения рассказа Владимира Набокова «Весна в Фиальте», а пожалуй, что и большинства его прозаических текстов. Чуткому читателю — а интересы другого читателя “русский” Набоков, кажется, совсем не имеет в виду — предлагается следовать за писателем по определённому пути, как вешками, отмеченному намёками или повторяющимися мотивами. И этот путь никогда не оказывается вовсе неправильным, тупиковым.

Но для идеального читателя Набоков заботливо и с любовью торит второй, а иногда третий — дороги, ведущие к куда более важным и сладостным открытиям. (Так, по-настоящему внимательный читатель набоковской прозы, знакомясь с разбираемым фрагментом, может определить, как герой «Весны в Фиальте» соотносится с автором рассказа — он приходится ему двоюродным братом, у которого, согласно воспоминаниям героя, гувернёром служил швейцарец (как и у самого Набокова). Ср. также, запомнившийся герою рассказа “первый знак приближения” к имению тётки — “красный амбар посреди белого поля” со следующей деталью описания имения Набоковых в «Других берегах»: “...гигантские синие сосульки, свисающие с крыши красного амбара”.)

Какой цели добивался Набоков, выстраивая свои произведения таким образом? На этот вопрос мы попробуем ответить, подводя общие итоги работы.

А пока приведём ещё два примера того, как принцип не совсем обманутых ожиданий работает в рассказе «Весна в Фиальте». Сначала речь пойдёт о настойчиво повторяющемся у Набокова мотиве железной дороги; потом — о заглавии набоковского рассказа.

Впервые мотив движуще