Игорь Северянин, Оскар Уайльд и феномен эстетизма в мировой культуре конца XIX - начала XX века

С.А. Викторова

Проблема эстетизма - одна из первостепенных в истории символизма, пронизывающая собой все более частные проблемы. Это проблема внутрисимволистская (не «декадентство и символизм», но декадентство в символизме): грех безнадежности и безверия, эстетизма и нигилизма, эстетская игра с «вечными» ценностями, утверждение приоритета искусства над жизнью.

Проблема эстетизма в России на рубеже XIX-ХХ вв. оказывается в центре споров русских философов и художников. Сергий Булгаков предостерегает символистское искусство от «ложного самосознания», что оно само творит красоту, тогда как красота мира создает, вызывает к жизни искусство; иначе возникает, по его мнению, «эстетический иллюзионизм, мир сладостных грез» [1]. Сходные мысли развивал Вяч. Иванов. Обвинения в эстетизме звучат как самое суровое осуждение: «эстетизированная мистика» (А. Блок), «артистическое народничество» (С. Франк о Вяч. Иванове), «стилизованное православие» (Н. Бердяев о П. Флоренском) и т. д.

В этом выразилась и действительная противоречивость основных положений символизма и всего его образного мира. Мифологическое искусство, замышляемое как соединение с соборной народной душой, не могло не оказаться, в конечном счете, лишь эстетическим событием, утопической теорией. Принципиальная инаковость художника-символиста, утверждаемая В. Соловьевым, Вяч. Ивановым, Д. Мережковским, была «обречена на эстетизм».

Дистанцированность эстетизма от реальности критиковалась символистами как созерцательно-теоретическое отношение к жизни (созерцательность); ему противопоставлялось творчество, обращаемое в жизнь (жизнетворчество).

Теория эстетизма и, в частности, взгляды на искусство Оскара Уайльда оказали решающее воздействие на игровой характер творчества и поведения Игоря Северянина.

Эстетизм Оскара Уайльда − феномен конца XIX века. Эстетизм, по Уайльду, − «цвет и краса нашей цивилизации, единственное, что ограждает мир от пошлости, грубости, дикости». Он вписан в контекст 80-90-х годов, в его круг, где задавали тон прерафаэлиты (английские поэты и художники, ориентировавшиеся в своем творчестве на дорафаэлевское искусство раннего Возрождения).

И в России Серебряного века наблюдается устремление художников к творчеству Уайльда, Бодлера, Верлена и Малларме, к графике Обри Бердслея и художникам-импрессионистам и постимпрессионистам, Родену и Дебюсси, философам и поэтам Ницше, Рильке и Метер-линку. Уайльдовская мода на эстетизм, которая не всегда совпадала с идеями самого Уайльда, в начале 900-х годов встречает все больше приверженцев не только в Европе, но и в России, сопровождаясь (не только в поэтической речи, но и в быту) внедрением в обиход экзотического словаря англицизмов: ростбиф, митинг, сленг, ленч, лаун-теннис, сквер, рекорд, которыми так и сыпали почитательницы Оскара Уайльда, к неописуемому гневу борцов за чистоту языка, таких, как Эдмон Гонкур или Анатоль Франс.

Статья Уайльда «Упадок лжи» из книги «Замыслы» (Oscar Wilde, The Decay of Lying, 1889) создана в форме игрового эссе-диалога между обывателем Сирилом и эстетом Вивианом.

Когда «искусство принимает жизнь, как часть своего исходного материала, воссоздает ее, придает ей свежие формы <…>, изобретает, придумывает, мечтает и ограждает себя от реальности непроницаемой преградой из изящного слога», считает Уайльд, тогда художник достигает истинных целей. Но когда «жизнь берет бразды в свои руки, и Искусство отправляется в изгнание», то это и есть настоящий упадок, от которого страдают люди искусства и само искусство. «Совершенство Искусства заложено в нем самом, а не вовне, − писал Уйальд. − К нему нельзя применять внешнее мерило сходства. Искусство − скорее покров, чем зеркало. Его цветы и птицы неведомы полям и лесам, оно создает и разрушает миры и может достать с неба луну пурпурной нитью. У него - «формы, что людей живей», и оно есть великое собрание оригиналов, когда все существующее − лишь недоделанные копии. В его глазах Природа не обладает ни законом, ни постоянством. Оно может творить чудеса, когда ему вздумается, и по его зову чудища выползают из своих глубин. По его воле ореховые рощи зацветут зимой и снег покроет спелые кукурузные поля. По одному его слову мороз приложит свою серебряную ладонь к горящим устам июня, и крылатые львы выползут из пещер в лидийских холмах. Дриады подглядывают из-за кустов, когда оно проходит мимо, и темнокожие фавны загадочно улыбаются при его приближении. Его окружают боги с ястребиными головами и скачущие кентавры» [2].

Хрестоматийное «жизнь - игра» или «мир - театр» имело для Уайльда значение вполне конкретное. По Уайльду ложь - игра, ложь − тончайшее искусство трансформации.

«Художник, обратившись к нереальному и несуществующему, стремится создать путем своего воображения нечто восхитительное и прибегает для этого к украшению, не имеющему никакой прикладной цели». Искусство и жизнь здесь постоянно меняются местами.

«Искусство воспринимает жизнь как часть своего сырого материала, пересоздает ее и перестраивает, придавая необычные формы; оно сотворяет посредством воображения и грезы, а от реального отгораживается непроницаемым барьером прекрасного стиля, декоративности». Художник, по Уайльду, творит не только декоративную реальность в своих произведениях, но и жизнь, так как «Жизнь подражает Искусству куда более, нежели Искусство следует за Жизнью».

Уайльд был одним из первопроходцев