Анализ стихотворения Анчар 2

АНЧАР

Д. Благой

Стихотворение «Анчар» явственно членится на две части: описание «древа яда» (первые пять строф) и повествование о гибели посланного к нему за ядом «бедного раба». <...>

В ореоле мрачного и грозного величия предстает нам «древо яда» с первых же строк стихотворения. Самый зловещий и страшный из всех обитателей пустыни — этого мира безводных степей, раскаленных песков, черных вихрей—Анчар как бы царит над всем окружающим: Стоит—один во всей вселен­ной. <...> «Древо яда»—словосочетание, первоначально дан­ное в самом заглавии стихотворения, — оно же «древо смер­ти» — синонимическое словосочетание, повторяющееся в четвер­той строфе, — насквозь, сверху донизу, пропитано ядом, кото­рым напоены его листва, его ствол, его корни. Соответственно этому слова яд, смерть и производные от них настойчиво на­гнетаются поэтом, повторяются снова и снова, из строфы в стро­фу: «И зелень мертвую ветвей; // И корни ядом напоила» (2-я строфа); «Яд каплет сквозь его кору» (3-я строфа); «На древо смерти набежит» (4-я строфа); «С его ветвей уж ядовит» (5-я строфа). Полный ядом и смертью сам, Анчар (вспомним мертвую зелень его ветвей — эпитет, в высшей степени вырази­тельный по своей парадоксальности) отравляет и убивает все, что к нему ни приближается: «К нему и птица не летит, // И тигр нейдет». <...> Даже дождь—в знойной пустыне единст­венный источник жизни, животворной силы, — коснувшись Анча­ра, становится отравленным, ядовитым. <...>

Пушкин, как мы уже могли убедиться в этом, был замеча­тельным мастером звукописи. С полной силой проявляется это и в «Анчаре». В первоначальном заглавии стихотворения, как мы знаем, стояло: «Анчар, древо яда». Помимо смысловой стороны, эти слова сочетанием из гласных (а, е, я) и согласных (нчр, дрв, д) создавали и некие звукообразы. При этом пов­торение данных звукосочетаний по ассоциации вызывало в со­знании возникновение связанных с ними образов-мыслей. Если мы проанализируем звуковой состав строф, посвященных опи­санию Анчара, «древа яда», мы убедимся, что указанные звуки настойчиво в них повторяются. Особенно наглядно можно ви­деть это на слове Анчар. Самые звуки этого загадочного, непри­вычно звучащего для русского уха слова... вызывают пред­ставление о чем-то зловещем, устрашающем: по звуковой ассоциации (ча, нчр) со словами «чары», «черный», «мрачней». Это представление усиливается и закрепляется сопровождающими слово Анчар и раскрывающими его значение словами древо яда, не дерево, а древо... И вот звукообраз, связанный со словом «Анчар», настойчиво повторяется поэтом снова и снова. Звук принадлежит к числу звуков, относительно не часто употребля­ющихся в русском языке (в особенности в сочетании ча и нчр). А между тем вся первая строфа «Анчара» «инструментована» в значительной степени именно на этом звуке и на этих сочетаниях: «В пустыне чахлой и скупой // На почве, зноем раскаленной, // Анчар, как грозный часовой...» Неслучайность этого становится очевидной, если мы обратимся к черновикам. Так, эпитет чахлой появился не сразу. На первых порах соответст­венного эпитета Пушкин вообще еще не нашел. Строка поначалу сложилась: «В пустыне... и глухой». Затем последовательно шло: «В пустыне мертвой», «В пустыне знойной», «В пустыне тощей», и наконец, было найдено нужное во всех отношениях, в том числе и в звуковом, слово: «В пустыне чахлой». Звуковые элементы, так сказать, звуковые приметы слова Анчар (ч , полноударное а, сочетание чр, нчр) по дальнейшему ходу стихотворения непрерывно повторяются: «ввечеру», «прозрачною смолою» (3-я строфа); «вихорь черный», «мчится прочь» (4-я строфа); «туча оросит», «лист дремучий», «песок горючий» (5-я строфа). В результате возникает особая музыкальная атмосфера, свя­занная со словом и звукообразом Анчар, Особый, так сказать «анчарный» — мрачный, черный колорит, создаваемый сочета­нием самих звуков, их сгущениями, повторениями, как сгущением определенных красок создается колорит в картине. Созданию необходимого колорита способствуют и остальные художествен­ные средства стихотворения. Оно написано наиболее каноническим для Пушкина размером — четырехстопным ямбом, которо­му, однако, несколько архаизированная в русле «высокого стиля» лексика придает особую торжественность и эпическую величавость.

Но, сколь художественно ни впечатляющ пушкинский образ «древа яда», «древа смерти», в нем нет ничего, что выводило бы его за рамки в высшей степени поэтического, но вместе с тем полностью соответствующего источнику — вполне достовер­ному, как поначалу считали, повествованию Фурша об одном из столь необычайных, поражающих и устрашающих явлений природы (крайняя преувеличенность деталей этого повествования, во многом основанного на легендарных рассказах мест­ных жителей, была установлена позднее).

Вместе с тем пространное, занимающее больше половины стихотворения (целых пять строф) описание «древа яда» является в идейно-художественном целом произведения всего, лишь своего рода прологом, введением, необходимым для того, чтобы, создав наполняющий ужасом образ Анчара, наиболее остро развернуть главную, не описательную, а сюжетную часть — повествование о трагических, губительных взаим