Будь или не будь

Кокшенева К. А.

Тиранию времени ощущают многие критики, принявшие участие в дискуссии – отсюда и вопросительные интонации ("Зачем критик?"), и решительные утверждения ("Русскую критику съел Чубайс"), и беспощадные выводы об "утрате критикой статуса государственного взгляда" (П. Басинский). Но все же и "возвышенные думы" о ситуации в критике (критик и читатель, критик и премиальные раздачи), социологическая и "бухгалтерская" отчетности (сколько прибыло в критику и сколько убыло, и кого вообще считать критиком при валовом росте интернет-письма) уводят, на мой взгляд, от главного. Но чтобы понять это "главное", следует, очевидно, освободиться от тирании времени. А это значит – вести речь о художественной критике, не потерявшей художественное же чутье.

Содержание и задачи художественной критики обширнее и значительнее служения какой-либо одной "любимой идее". И если укрупнить масштаб до обязанности критики не ошибаться, то есть почувствовать и установить в современной литературе ту меру, которая "оставит" имя писателя в истории, то многие ли могут на нее претендовать?! Между тем, кроме, очевидно, отчаянных дилетантов и никогда не имеющих реальной самооценки графоманов, критики и сегодня (несмотря на все "критические моменты") все же догадываются, что в русской литературе всегда сохранялся свой тип нормы, который во многом и определял "государственное состояние" ее взгляда. И "состояние" это уже четвертое столетие крепчайшим образом связано с народностью, бывшей, конечно же, ценностью еще и до всякого высказанного отношения к ней как ценности.

На мой взгляд, критика все последнее время не поспевала за современной литературой. Назвать, перечислить, отметить, осветить, пожалуй, успели абсолютно все – вся "сочинительская масса" попала в газетные столбцы. Но я говорю о другом. На сегодняшний день в критике не осмыслено, не прожито многое в рубежной литературе, достойное более серьезного разговора, нежели составление списков-рейтингов и укороченных во всех отношениях осведомительных рецензий-пересказов, или неудобочитаемых по длине интервью, где критик груз размышлений перекладывает на самого писателя. Критика, на мой взгляд, начала "проигрывать" сразу же, как только стало "все позволено", и проигрывать потому, что утратила необходимую дистанцию от писателя и его творений, утратила волевую и самостоятельную позицию, стремясь "все оправдать, все сгладить", руководствуясь отнюдь не художественными приоритетами. Критика потеряла необходимую эмансипацию от свободы – необходимую для того, чтобы иметь взгляд на литературу, не ограниченный современностью.

"Мы, консерваторы, славянофилы…, – говорил Н.Н.Страхов, – мы знаем только чего не делать…". Многие ли критики знали, чего не делать и отстаивали это знание в конце 80-х – начале 90-х годов XX века? В том-то и дело, что все (аль критик не человек?) хотели что-то делать: разоблачать, свергать, расчищать дорогу "запретным темам" и романам, "испытывать правдой" все подряд, все основания и основы и как-то почти теплохладно констатировать, что Айтматов, например, в "Плахе" поставил "целесообразность круга природной жизни – над человеческим разумом и зверя – над человеком" (из статьи Г. Белой 1988 г.) или не без критической приятности отмечать, что "народные нравственные ценности" "на наших глазах стремительно покидают народ, переставая быть опорой" в творчестве Астафьева и Распутина в том числе (Е.Сидоров, из статьи 1987 г.), не уточняя, правда, в каком пространстве – советском ли или обширном историческом – происходит "кризис" этих народных ценностей. Читаешь сегодня критику "эпохи перемен" и чувствуешь эту выпирающую разрушительную сверхсилу. При всей еще словесной осторожности уже ощутима настроенность на процесс "очищения – …процесс медленный, включающий в себя осмысление прошлого, беспощадный, трезвый взгляд на собственную историю" (Из статьи Аллы Латыниной того же времени). И цепляет намертво эта "беспощадность", вылившаяся позже и у других за границы советской реальности, отчеканившаяся в жестко-сладострастную формулу "Россия – империя зла". Теперь-то так ясно, что весь свободно-беспощадный опыт последнего десятилетия должен был бы научить тому, "чего не делать". Стоило ли поддерживать нашествие проституток в литературу и на сцену, стоило ли видеть проявление свободнейшей свободы в голых актерах (первая, напомню, появилась на сцене московского ТЮЗа), стоило ли абсцентную лексику, то есть мат – сорокинский, ерофеевский, лимоновский, ширяновский – прикрывать "учеными" размышлениями об "интенциях" и "чистоте порядка", устанавливающегося с помощью …грязи, и, наконец, стоило ли спокойно реагировать на темы "героя перевернутого Евангелия" или инцеста, например, помещенные в литературные произведения? И стоит ли только похохатывать да иронизировать над эпатажно-дешевыми и вульгарными "лагерными произведениями" Лимонова после чистейшей прелести "Года чуда и печали" – повести Л. Бородина, тоже написанной в "местах заключения"?! Или для критики нет разницы в письме и мысли? Такая критика, которая сама требовала и требует на себя критики, чтобы читатель смог хоть как-то ориентироваться в том, ч