«У ваших ног я признаюсь!»

Сюжет объяснения в любви в русском романе

И. И. Мурзак, А. Л. Ястребов

В начале XIX века особую популярность приобретает жанр морально-бытового фельетона, отличный от множества литературных произведений по стилистике, но обсуждающий излюбленные жизненные и «романные» проблемы. Его фабула не претендовала на особую литературность, но основным требованием оставалась занимательность. Она достигалась не столько изощренностью стилистической манеры письма и тонким психологическим анализом титанических натур, а установкой на каталогизацию известных жизненных типов и ситуаций, выходящих за пределы компетентности высокой культуры. Трудно представить, что в момент возникновения фельетона, психологического этюда, поучения «как держать себя в обществе», читатель не делал разграничений между ними и той литературой, которая через некоторое время станет классической. Советы по гигиене брака, о «союзниках любовника», «о супружеском мире» и т. д. воспринимались с тем же упоением и послушанием, что Ричардсон, Руссо, Державин и Пушкин.

Это объяснимо интересом читателей к опыту, изложенному в форме развернутого событийными иллюстрациями афоризма, к которому приучили Европу французские моралисты, свободному от героических примеров античности, применимых исключительно на поле брани и в отеческих проповедях. Институт наставничества, в узком смысле, гувернерства был недоступен сословиям, составляющим основную массу западной читательской аудитории. Демократизм новых жанров распространялся на их содержание. Жизненные ситуации обобщались и классифицировались, предлагались разумные, исполнимые практически рекомендации. Советы можно было принимать или игнорировать, они не претендовали на литературную истинность, привычно трактуемую в качестве безапелляционной достоверности. Для России, имеющей в своем арсенале аналогичных изданий уже ставшее архаикой петровское «Юности честное зерцало», журнал «Полезное с приятным» (1769), изданный преподавателями Императорского Сухопутного шляхетского корпуса, «Модное ежемесячное издание» (1779) Н. И. Новикова, заботившегося, как и его предшественники, прежде всего о воспитании юношества, бальзаковская, к примеру, теория моды предстанет апокрифом, вывезенным с родины «французиком из Бордо». Безусловно, в России выпускалась литература о моде и о способах практического применения мудрости кокетства, но книги и журналы подобного толка основывались на западных представлениях о предмете прошлого века. В 1795 году увидел свет «Магазин для распространения общеполезных знаний и изобретений с модным журналом», а в 1802 – двухтомник «Искусство сохранять красоту». Сложно предположить, что категоричный назидательный тон их, пересыпанный старославянизмами и адаптированными для нравственных читателей завуалированными фривольностями, мог стать девическим чтением.

Пушкин в «Рославлеве» описывает события 1811 года. Отец героини «...был ветрен и прост», что дает возможность подозревать наличие в его библиотеке книг, отвечающих далеко не пуританским привычкам владельца. Полина хранит у себя ключ от библиотеки отца, которая «большею частию состояла из сочинений писателей XVIII века». Автор вкратце перечисляет круг чтения героини: «Французская словесность, от Монтескье до романов Кребильона, была ей знакома. Руссо знала она наизусть». Каталогизация книг завершается симптоматично: «В библиотеке не было ни одной русской книги, кроме сочинений Сумарокова, которых Полина никогда не раскрывала». Далее следует очень важное уточнение, указывающее на отсутствие различий между московской светской барышней и поместной дворянкой Татьяной Лариной – «Она... с трудом разбирала русскую печать и, вероятно, ничего по-русски не читала».

В России долгое время не было литературы для женщин и о женщинах, поэтому так активно прививался дух Франции, экзотические сюжеты которой, и исторические, и литературные, заставляли трепетать не одно юное сердце. Читательницам требовалась литература динамичная, занимательная, целомудренная, но не без прозрачных намеков, обещающая радость встречи с настоящим героем романа, а не с ходячим словарем прописных истин. Эти ожидания мало восполнялись «Пригожей поварихой, или Похождениями развратной женщины» (1770) М. Чулкова или «Обстоятельными и верными историями двух мошенников: первого российского славного вора, разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина... Второго французского мошенника Картуша...» (1779) М. Комарова.

В русской литературе не успевает укорениться традиция плутовского романа, нет и образа «севильского озорника», философская наполненность которого много объемнее сентиментально-просветительских персонификаций добра и зла. Отечественная культура в сравнении с западной поздно начинает интересоваться описанием ритуальных форм ухаживания, в которых так преуспел Дон Жуан Байрона. Тема искусного соблазнителя, способов и методов обольщения остается за пределами внимания русских писателей: героини русской литературы вплоть до конца XIX века изображаются целомудренно-доверчивыми и открытыми для любой обольстительной тактики. В деревенской глуши, где, по Пушкину, «для барышни звон колокольчика есть уже приключение, поездка в ближний город полагается эпохою в жизни и посещение гостя оставляет долгое, иногда и вечное воспоминание», любой севильский, петербургский «озорник» воспринимается самим Сен Пре или Вертером и при виде необычного и загадочного посетителя или соседа уже готово восклицание: «Вот он!».

Ожидая встречи с «