Конь с розовой гривой

Конь с розовой гривой

Автор: Астафьев В.П.

Конь с розовой гривой

Бабушка возвратилась от соседей и сказала мне, что

левонтьевские ребятишки собираются на увал по землянику, и велела

сходить с ними.

- Наберешь туесок. Я повезу свои ягоды в город, твои тоже

продам и куплю тебе пряник.

- Конем, баба?

- Конем, конем.

Пряник конем! Это ж мечта всех деревенских малышей. Он

белый-белый, этот конь. А грива у него розовая, хвост розовый,

глаза розовые, копыта тоже розовые. Бабушка никогда не позволяла

таскаться с кусками хлеба. Ешь за столом, иначе будет худо. Но

пряник - совсем другое дело. Пряник можно сунуть под рубаху,

бегать и слышать, как конь лягает копытами в голый живот. Холодея

от ужаса - потерял, - хвататься за рубаху и со счастьем

убеждаться - тут он, тут конь-огонь!

С таким конем сразу почету сколько, внимания! Ребята

левонтьевские к тебе так и этак ластятся, и в чижа первому бить

дают, и из рогатки стрельнуть, чтоб только им позволили потом

откусить от коня либо лизнуть его. Когда даешь левонтьевскому

Саньке или Таньке откусывать, надо держать пальцами то место, по

которое откусить положено, и держать крепко, иначе Танька или

Санька так цапнут, что останется от коня хвост да грива.

Левонтий, сосед наш, работал на бадогах вместе с Мишкой

Коршуковым. Левонтий заготовлял лес на бадоги, пилил его, колол и

сдавал на известковый завод, что был супротив села, по другую

сторону Енисея. Один раз в десять дней, а может, и в пятнадцать -

я точно не помню, - Левонтий получал деньги, и тогда в соседнем

доме, где были одни ребятишки и ничего больше, начинался пир

горой. Какая-то неспокойность, лихорадка, что ли, охватывала не

только левонтьевский дом, но и всех соседей. Ранним еще утром к

бабушке забегала тетка Васеня - жена дяди Левонтия, запыхавшаяся,

загнанная, с зажатыми в горсти рублями.

- Кума! - испуганно-радостным голосом восклицала она. -

Долг-от я принесла! - И Тут же кидалась прочь из избы, взметнув

юбкою вихрь.

- Да стой ты, чумовая! - окликала ее бабушка. - Сосчитать

ведь надо.

Тетка Васеня покорно возвращалась, и, пока бабушка считала

деньги, она перебирала босыми ногами, ровно горячий конь, готовый

рвануть, как только приотпустят вожжи.

Бабушка считала обстоятельно и долго, разглаживая каждый

рубль. Сколько я помню, больше семи или десяти рублей из <запасу>

на черный день бабушка никогда Левонтьихе не давала, потому как

весь этот <запас> состоял, кажется, из десятки. Но и при такой

малой сумме заполошная Васеня умудрялась обсчитаться на рубль,

когда и на целый трояк.

- Ты как же с деньгами-то обращаешься, чучело безглазое! -

напускалась бабушка на соседку. - Мне рупь, другому рупь! Что же

это получится? Но Васеня опять взметывала юбкой вихрь и

укатывалась.

- Передала ведь!

Бабушка еще долго поносила Левонтьиху, самого Левонтия,

который, по ее убеждению, хлеба не стоил, а вино жрал, била себя

руками по бедрам, плевалась, я подсаживался к окну и с тоской

глядел на соседский дом.

Стоял он сам собою, на просторе, и ничего-то ему не мешало

смотреть на свет белый кое-как застекленными окнами - ни забор,

ни ворота, ни наличники, ни ставни. Даже бани у дяди Левонтия не

было, и они, левонтьевские, мылись по соседям, чаще всего у нас,

натаскав воды и подводу дров с известкового завода переправив.

В один благой день, может быть, и вечер дядя Левонтий качал

зыбку и, забывшись, затянул песню морских скитальцев, слышанную в

плаваниях, - он когда-то был моряком.

Приплыл по акияну

Из Африки матрос,

Малютку облизьяну

Он в ящике привез...

Семейство утихло, внимая голосу родителя, впитывая очень

складную и жалостную песню. Село наше, кроме улиц, посадов и

переулков, скроено и сложено еще и попесенно - у всякой семьи, у

фамилии была <своя>, коронная песня, которая глубже и полнее

выражала чувства именно этой и никакой другой родни. Я и поныне,

как вспомню песню <Монах красотку полюбил>, - так и вижу

Бобровский переулок и всех бобровских, и мураши у меня по коже

разбегаются от потрясенности. Дрожит, сжимается сердце от песни

<шахматовского колена>: <Я у окошечка сидела, Боже мой, а дождик

капал на меня>. И как забыть фокинскую, душу рвущую: <Понапрасну

ломал я решеточку, понапрасну бежал из тюрьмы, моя милая, родная

женушка у другого лежит на груди>, или дяди моего любимую:

<Однажды в комнате уютной>, или в память о маме-покойнице,

поющуюся до сих пор: <Ты скажи-ка мне, сестра...> Да где же все и

всех-то упомнишь? Деревня большая была, народ голосистый, удалой,

и родня в коленах глубокая и широкая.

Но все наши песни скользом пролетали над крышей поселенца

дяди Левонтия - ни одна из них не могла р

Внимание, отключите Adblock

Вы посетили наш сайт со включенным блокировщиком рекламы!
Ссылка для скачивания станет доступной сразу после отключения Adblock!

Скачать