«Луч солнца золотой...»

Светопись русского пейзажа

И. И. Мурзак, А. Л. Ястребов.

Литературу и в широком смысле художественное творчество принято воспринимать как набор имен, тем, фактов, эстетических решений, вызывающих по отдельности или в комплексе определенные эмоциональные состояния у читателя. Культура видится феноменом непрерывности и естественной передачи этико-философского опыта от одного поколения к другому. Близкие мотивы обнаруживают родственную интерпретацию во временные периоды, мыслительно связанные либо отделенные моментами социальных, мировых катаклизмов. Так или иначе намечаются некие устойчивые образы, позволяющие говорить о единой морфологии литературы, о стабильности интереса и воспроизведения минимальных и глобальных элементов и структур, подтверждающих теорию органичной наследственности творческих интуиций.

Взаимопересечение, проницаемость художественных опытов может осуществляться и в парадоксальной форме, которую можно обозначить как катастрофическую метаморфозу, когда общая тональность творчества предшественника обнаруживает свою неприемлемость для последователя, сводящего прецедентную художественную реальность к источнику диалога. В результате морально-эстетические решения, отмеченные первенством создания, воспринимаются и образцовыми, задающими масштаб новым полемическим конфигурациям, в свою очередь побуждающим конструировать альтернативные построения. Подобная дискуссия творческих практик известна мировой литературе и проявляется обычно в пародировании известных культурных решений, а также в форме скрытого диалога. В русской словесности ярким примером дискуссии с прецедентом является поэзия Лермонтова. Несомненным видится отличие пушкинской идеи гармонии от разочарованности лирического героя Лермонтова; причины, как правило, обнаруживаются в изменившейся социальной атмосфере – поражение декабристов, духовный кризис поколения тридцатых годов... Безусловно, политическая ситуация так или иначе определяет эмоциональную тональность творчества, но не исчерпывается ею. Не менее важны и обязаны учитываться факторы психологической конституции поэта, создающие определенный тип освоения мира. В этой связи, однако, проблематичным становится выявление феномена художественной преемственности культуры, отношений взаимной дополнительности эстетико-философских решений.

При кардинальном отличии пафоса Пушкина и Лермонтова обнаруживаются почти равные поэтические фигуры, создаваемые художниками. Пушкинское творчество привычно ассоциируется со светом и оптимистическим взглядом на действительность, даже самые драматические решения автора послания «В Сибирь» несут надежду на возможность исцеления мира. У Лермонтова сложно обнаружить рецепты преодоления угнетенности и бесперспективности. Но в то же время ощущается принадлежность художников к единой сфере морального пространства, равного в воспроизводимых элементах, но отличного в способах их комментирования. Самое общее читательское впечатление о лирике Пушкина, как изумительной, потрясающей воображение способности гармонизировать хаотические, предрасположенные к трагическим коллизиям картины бытия, обманчиво, если рассматривать ее не в плане взаимоотношений человека и судьбы, а в художественных образах и эстетических инструментах их создания, которые на итоговом уровне объединяются в живописное полотно философски упорядоченных элементов. Вся пушкинская поэзия пронизана образами луны и звезд, создающими ночной пейзаж. Солнце, с которым привычно ассоциируется сам автор и общая тональность его стихотворений, не так часто освещает лирические фабулы, как принято думать. При всем колористическом богатстве поэзии Пушкина она задрапирована темнотой и метафорами ограниченности свободы.

Просвещенческий рационализм XVIII века, смело постигающий мироздание и торжественно уверенный в собственных способностях проникать в тайны космоса, рисовал ночные картины:

...Открылась бездна, звезд полна;

Звездам числа нет; бездне дна

связывал пытливый ум с неограниченными возможностями человека. Романтизм понятием иррациональной воли и скепсисом демифологизировал философскую веру в оптимистическую концепцию разума и в качестве контрдовода создал идею фрагментарности познания абсолютных идеальных величин; противопоставление свободы и необходимости стало логическим итогом романтических операций по уяснению пределов доступного для самосознания. Образ ночи предлагается фоном для деятельности персонажа, изначально сомневающегося в своей способности предотвратить катастрофы. Зрелищность драмы высвечивается туманом, сумерками, умирающим огнем луны и звезд, размываются границы мира, погруженного в полутьму – именно здесь к романтическому герою приходит уверенность в безбрежности собственного существования, в отсутствии пределов между ним и бытием. Это художественно-философское решение обнаруживается во многих произведениях Пушкина. В «Монахе» источником света является лишь луна и «звездочки». Те же декорации встречаются в «Кельне», «Эвлеге», «Осгаре», «Казаке», «Блаженстве», «Романсе», «Наполеоне на Эльбе», «Мечтателе», «Сраженном рыцаре», «Сне», «Разлуке», «К Делии» и других стихотворениях раннего и зрелого творчества поэта.

Луна и звезды придают лирическим сюжетам особую эмоциональную тональность. Исходность природных условий – ночь – диктует определенную композицию ключевого сюжета. Погруженность мира в темноту приводит к созданию изначально парадоксальной ситуации. Ночь обусловливает установку на трагедию, но