Акмеизм 2

Однажды академик С.С. Аверинцев пересказал академику М.Л. Гаспарову свой разговор со вдовой Осипа Мандельштама — Надеждой Яковлевной: «Мне всегда казалось, что слово акмеизм применительно к Мандельштаму только мешает. Чем меньше было между поэтами сходства, тем больше о нем кричали. Я пришел с этим к Н.Я. Акмеистов было шестеро? но ведь Городецкий — изменник? но Нарбут и Зенкевич — разве они акмеисты? но Гумилев — почему он акмеист? (Н.Я.: Во-первых, его расстреляли, во-вторых, Осип всегда его хвалил...) «Достаточно! А Ахматова?» (Н.Я. произносит тираду в духе ее "Второй книги"). Так не лучше ли называть Мандельштама не акмеистом, а Мандельштамом?» [2].

Сомнения, сформулированные Аверинцевым в разговоре с Н.Я. Мандельштам, совсем не лишены оснований. Пожалуй, ни одно литературное направление, из объявивших о себе в громком ХХ столетии, не провоцировало читателей и исследователей на такое количество недоуменных вопросов, как акмеизм. Почему теория акмеистов была столь беспомощно и неуклюже сформулированной? Как эта беспомощная теория соотносится с замечательными произведениями поэтов-акмеистов? Кто из числа стихотворцев, группировавшихся вокруг Николая Гумилева и Сергея Городецкого, был настоящим, подлинным акмеистом, а кто — случайным попутчиком? И, наконец, — самый главный вопрос, тесно связанный со всеми предыдущими: стоит ли всерьез говорить об акмеизме как о поэтической школе или, может быть, правильнее считать его нежизнеспособным «тепличным растением, выращенным под стеклянным колпаком литературного кружка», «выдумкой» (В.Я. Брюсов), не помогающей, а, напротив, — мешающей нам читать и понимать стихи Мандельштама, Ахматовой, Гумилева?

Акмеизм «более, чем какое-нибудь другое литературное направление ХХ века сопротивляется точному его определению», — отмечал в своей итоговой статье о Мандельштаме глубокий знаток и исследователь русского постсимволизма Омри Ронен [3]. А Р.Д. Тименчик (еще один филолог, который мог бы с полным на то основанием претендовать на создание обобщающей концепции акмеизма) начал цикл своих работ об этом поэтическом течении следующим уведомлением: «В предлагаемых вниманию читателя заметках не содержится дефиниции их заглавного предмета» [4].

Уже самый беглый обзор работ, написанных на интересующую нас тему, способен убедительно продемонстрировать, что количество продуктивных соображений, высказанных о поэтике едва ли не каждого из акмеистов, обратно пропорционально количеству продуктивных соображений, высказанных о поэтике акмеизма в целом.

Основы научного изучения акмеизма как литературной школы были заложены в статье В.М. Жирмунского «Преодолевшие символизм», впервые опубликованной в 12-м номере «Русской мысли» за 1916 г. Именно здесь с полной отчетливостью было сформулировано то определение акмеизма, которое послужило каноном для последующих поколений филологов: «...вместо сложной, хаотической, уединенной личности — разнообразие внешнего мира, вместо эмоционального, музыкального лиризма — четкость и графичность в сочетании слов, а, главное, взамен мистического прозрения в тайну жизни — простой и точный психологический эмпиризм, — такова программа, объединяющая “гиперборейцев”» [5].

Затем последовала длительная пауза. Вплоть до начала 1960-х гг. сколько-нибудь значительных работ об акмеизме, созданных историками литературы, не появлялось. И претендовавшие на объективность многочисленные очерки акмеизма, вышедшие из-под пера поэта В. Саянова, и печально известные «исследования» А. Волкова, а также подобных ему авторов, в лучшем случае, сводились к упрощенному пересказу основных положений акмеистических манифестов, в худшем — содержали намеренную клевету и тенденциозное искажение программы и творческих установок акмеистов. Не в последнюю очередь это объяснялось тем обстоятельством, что самый видный акмеист — Николай Гумилев был расстрелян в 1921 г., как участник так называемого «Таганцевского заговора».

В эту пору роль истолкователей основных принципов акмеистической поэтики пришлось взять на себя самим участникам движения, прежде всего Осипу Мандельштаму, написавшему серию статей и заметок, ретроспективно излагавших и разъяснявших акмеистическую программу. В середине 1950-х гг. мандельштамовскую инициативу подхватила Ахматова.

Список подлинно научных исследований об акмеизме начал, пусть и неспешно, пополняться с конца 1950-х — начала 1960-х гг., совпав в Советском Союзе с периодом общественного потепления. «Первой ласточкой» стала публикация в провинциальном сборнике помет Блока на акмеистических манифестах С. Городецкого и Н. Гумилева, которые, впрочем, сопровождались вполне «идеологически выдержанными» примечаниями публикатора [6].

Из исследований об акмеизме, появившихся в 1960-х гг. на Западе, необходимо назвать статью Владимира Вейдле «Петербургская поэтика». Ее, впрочем, трудно признать большой удачей. Положив в основу своей работы не слишком оригинальный тезис о том, что «акмеизм состоит <...> в именовании вещей, в прикреплении слов к вещам» [7], критик обрек себя и читателя считать «акмеистами» всех тех поэтов, которые испытывали повышенный интерес к предметным мотивам. Неудивительно, что в число стихотворцев, исповедующих «петербургскую поэтику», попали у критика, например, Вячеслав Иванов и Марина Цветаева (не говоря уже о том, что за сорок лет до Вейдле сходная дефиниция была предложена в статье молодого Всеволода Рождественского [8]).

Период «бури и н