Не спасавший России, не спасется и сам

О романе Веры Галактионовой "5/4 накануне тишины"

Кокшенева К. А.

Она умеет начинать в литературе новое. Не сомнительное новое модернистов, мельтешащее перед нами вот уже пятнадцать лет в виде маний и деструктивности, смыслового нигилизма и эстетической похотливости, превративших литературное пространство в засиженное мухами грязное место. Но и с почвенной литературой она связана наособинку: накопленная в XX веке смысловая и этическая энергия народного образа здесь преображается. Мы любим вот уже третье столетие делать "исключения из народа": то ранние славянофилы в народ не пускали купечество, то революционеры изгоняли из него священство и "белую кость", то либералы и гуманисты вообще заменили его электоратом-населением. Живая и трудная новизна романа Веры Галактионовой в том и состоит, что открыла она двери своего романа для "лагерного" нашего народа – заключенных, их обслуживающих и над ними надзирающих людей. Открыла не для того, чтобы вновь говорить об "ужасах лагерей", но показать именно трагическую диалектику их жизни, и в несвободе сохраняющих державное обаяние России. Ведь в лагерях оказалась сильная и лучшая часть нации и надзирать за ней, угнанной на окраину империи, были поставлены тоже не худшие люди государственно-репрессивного механизма.

Вера Галактионова не стоит вне русской романной традиции, скорее – перед нами конфликт с правозащитно-либеральными толкователями "лагерной темы", так легко "растворившими благородный металл расы в дешевых сплавах" (М.Меньшиков) – воплях о "тотальной тирании" советской истории. Ее роман вряд ли посмеем назвать некой "столичной репликой" о человеке. Этого не позволит сделать большое, притчево-вольное дыхание ее прозы. Она создает свой оттиск с образца русского романа. И она имеет право, завершая семилетний труд, поставить на нем свое авторское клеймо как решительный жест верности. Верности старому, ставшему новым.

Большой роман

Мы хорошо помним череду похорон, не прекращающуюся во все годы модернизаций – помним, как справляли тризну после закапывания в могилу истории социалистического, "объективного" реализма. При этом гуманисты-могильщики старались освободиться именно от Большого стиля, от "деревенской" идеологии нашей литературы и делали все, чтобы доказать культурную изношенность форм большого реализма. Но при этом, как всегда, не обошлось без шулерства: не все "косточки соцреализма" убрали с глаз, но именно официальные смыслы, символику Большого стиля ("сделан я в СССР"), советские идеологические штампы они и приватизировали. Несмотря на всяческие "вызовы" советскости и соцреализму, именно постмодернисты оказались законными детьми официальной советской литературы. Многие произведения С. Довлатова и Ф. Горенштейна, Е.Попова и Л. Петрушевской, Т. Толстой и М. Палей скоро потребуется комментировать для тех читателей, от кого советская эпоха будет отстоять на два-три десятилетия. Соцреализм и стал той несущей конструкцией, которая "подпирала" смыслы "другой литературы". "Социалистический дискурс" этой прозы просто выпирал на первый план: "стоит СССР в очередях за колбасой" и с ним герой "другой прозы", так как "советский магазин – это и история, и экономика государства, и политика, и нравственность, и общественные отношения", ведь "потребление социалистического продукта" необходимо и "передовому члену общества", не признающему "идеологических шатаний", уважающему "партийную газетину", где он узнает, что "культуру народу должна нести власть". Причудливы и парадоксальны капризы судьбы: без штампов соцреализма у нас не было бы даже "продовольственной старухи" Авдотьюшки из рассказа "С кошелочкой" и, о ужас, не было бы "Жизни с идиотом" и даже "Кыси"!

А вот почвенники, преодолевшие тесные рамки соцреалистической казенной эстетики уже в советский период, вновь должны были решить: что имело ценность из того, что рушилось? Можно ли вообще сохранить и как-то продлить в будущее то, чему отказывают в настоящем? Ведь в сущности, уже в 1986 году началась открытая борьба за прошлое, которое не хотели брать в настоящее, которому не давали места в будущем. Одни боролись тем, что стояли как вкопанные при русском реализме и не изменили своего письма (В. Белов, В. Распутин, В.Лихоносов, Е. Носов, Л.Бородин, П. Краснов, М. Лобанов, В.Кожинов), другие тесным кольцом окружали их, первых, чтобы эстетическим повторением возвести еще выше защитную крепостную стену русской литературы. Конечно же, я не хочу сказать, что русская проза сегодня – это только повествовательный строй Белова или Распутина. Было бы обидно, если бы их талант породил только эпигонов. Но этого, к счастью, не произошло. Их, первых, точка зрения на человека была дополнена предельно-искренним порывом углядеть те силы, что строили и строят нынешнего человека, наделенного таким прошлым, которого не знала деревенская литература и расположенного в таком настоящем, в котором "тысячи смыслов времени" терзают нашего нового человека неизвестными прежде муками и соблазнами.

Реализм и большой роман выстояли. Выстояли в шуме дней и дрязге десятилетия. И не только выстояли, но и смогли вслушаться в измененного и изменившегося русского человека. Впу