Р. Киплинг

РЕДЬЯРД КИПЛИНГ, НОВЕЛЛИСТ И ПОЭТ

1921 год. Одесса. В редакцию газеты «Моряк», где тогда работал К. Г. Паустовский, за­ходит Исаак Бабель. У него в руках сборник рассказов Р. Киплинга: «...он положил книгу на стол, но все время нетерпеливо и даже.как-то плотоядно посматривал на нее. Он вертелся на стуле, вставал, снова садился. Он явно нервничал. Ему хотелось читать, а не вести вынужден­ную вежливую беседу. Бабель быстро' перевел разговор на Киплинга, сказал, что надо писать такой же железной прозой, как Киплинг, и с полнейшей ясностью представлять себе все, что должно появиться из-под пера. Рассказу надлежит быть точным, как военное донесение или банковский чек. Его следует писать тем же твердым и прямым почерком, каким пишутся приказы и чехи. Такой почерк был, между прочим, у Киплинга. ...Я видел из своего окна, как Бабель вышел из редакции и, сутулясь, пошел по теневой стороне Приморского бульвара. Шел он медленно, потому что, как только вышел из редакции, тотчас раскрыл книгу Кип-, линга и начал читать, ее на ходу. По временам он останавливался, чтобы дать встречным обойти себя, но ни разу не поднял головы, чтобы взглянуть на них»!.

История, рассказанная Паустовским, — это не просто литературный анекдот из жизни бу­дущего автора «Конармии», а свидетельство очевидца об отношении к Киплингу молодой советской литературы, которую' в двадцатые—тридцатые годы буквально заворожил его «твердый и прямой почерк». Писатель, хорошо известный еще в дореволюционной России как «бард империализма», чей огромный талант скован его националистическими взглядами, убежденный враг Советской власти, оплакавший крушение Российской империй, по иронии судьбы оказался нужен и близок именно тем, кто, казалось бы, должен был предать его ана­феме. Для >Виктора Кипа и Юрия Олеши, для Эдуарда Багрицкого и Владимира Луговского он становится одним из главных литературных наставников, у которого они находят столь созвучное их поискам сочетание точной, подчас жестокой натуральности изображения с ро­мантическим пафосом борьбы и героического деяния.

Особенно сильно возрастает интерес, к киплинговекой поэзии, прежде почти не перево­дившейся на русский язык. Так, по воспоминаниям В. Шкловского, в конце гражданской вой­ны петроградские поэты особенно «увлекались сюжетным стихом и Киплингом»² . Талантли­вая ученица Н. С. Гумилева и М. Л. Лозинского Ада Оношкович-Яцьша издает, в 1.922 году сборник переводов стихотворений Киплинга; тогда же Н. Тихонов пишет свои лучшие бал­лады, в которых отчетливо слышатся интонации и ритмы «железного Редьярда». «Густую

¹ Паустовский К. Рассказы о Бабеле//И. Бабель. Воспоминания современников. М., 1972. С, 11-12.

2 Шкловский В. Жили-были. М., 1966. С. 370.

толпу растолкал он плечом /И о чем слыхал, рассказал о том./ ...Но тот, кто б смеялся, смеялся зря/Перед темным, как смерть,'лицом царя» — так звучал Киплинг в переводе Оношкович-Яцына. «Сказал с землею набитым ртом:/Сначала пакет—нога потом».../И Кремль еще спит, как старший брат,/ Но люди в Кремле никогда не спят»,— а это уже Тихо­нов, который несколько лет спустя посоветует молодым пролетарским поэтам «поучиться стиху у Киплинга», избегая при этом «прямого подражания».

В то время, когда советская литература «училась стиху» у Киплинга, литература англий­ская презрительно повернулась к нему спиной. По мнению британской либеральной интелли­генции, «железный Редьярд» с его проповедью «права сильных» и звонкими гимнами во сла­ву британской империи и ее беззаветных строителей так и не смог перешагнуть черту, отделившую век прошедший от настоящего, некалендарного века двадцатого, и потому'пре­вратился в одиозный анахронизм, в олицетворение всего ретроградного и антигуманного. Если в девяностые годы за" стремительным, феерическим взлетом к мировой славе совеем еще молодого журналиста из индийских колоний с восхищением следили даже такие иску­шенные ценители литературы, как Р. Л. Стивенсон или Г. Джеймс, то после первой мировой войны властители дум нового поколения демонстративно перестали замечать былого куми­ра. «Это лауреат без лавров, забытая знаменитость», — иронизировал тогда по его поводу Т. С. Элиот. Красноречивый факт: в 1936 году на похороны Киплинга в Вестминстерском аббатстве не явился ни один крупный английский писатель — для культуры его смерть насту­пила несколькими десятилетиями ранее.

Когда в начале тридцатых годов на'родину из эмиграции возвратился критик и литера­туровед Д. П. Мирский, много лет'преподававший в Лондонском университете, его ^весьма удивил высокий авторитет «барда империализма» у «поэтических представителей страны, максимально враждебной всей его идеологии». «Английский и американский интеллигент, претендующий в какой-нибудь мере на звание «высоколобого», глубоко презирает Киплин­га,— писал он.— В его прозе он готов еще признать выдающийся талант, не художника, но по крайней мере блестящего газетчика-очеркиста, но стихи Киплинга он вовсе исключает из литературы. В Англии Киплинг — поэт численно огромной, но культурно ограниченной пуб­лики, поэт благонамеренного, империалистически лояльного обывателя,' не читающего дру­гих современных стихов... У нас его высоко ценят многие из лучших наших поэтов, и пере­воды из Киплинга почти так же характерны для некоторой части советской поэзии, как переводы из Гейне.и Беранже для 60-х годов, переводы из Верхарна для символистов и пере­воды из Эредиа — для их эпигонов» 1.

Сам Мирск