Славянизмы в русском языке

Петрухина. Е. В.

Русский язык наследовал комплекс церковнославянских словообразовательных формантов (суффиксы -тель, -тельн, -ств(о), -стви(е), -ени(е), -ость, -ейш-, суффиксы причастий, приставки пре-, пред-, воз-/вос, из-, чрез-, со- и др.), а также модели словообразования, в том числе модели образования сложных слов. Словообразовательные форманты и модели, заимствованные русским языком на разных исторических этапах его развития из старославянского или церковнославянского языка[i], а также процесс сложного взаимодействия близкородственных древнерусского и старославянского языков в диахронии были проанализированы в ряде отечественных и зарубежных публикаций, в том числе и монографических [Шахматов 1941, Винокур 1959, Улуханов 2004, 2009], на которые мы опираемся в своем исследовании. Данные словообразовательные морфемы и модели, а также образованные при помощи них слова относятся к церковнославянизмам, или славянизмам.

Понятие «славянизм», как отмечал Г.О. Винокур, имеет два значения: «одно – генетическое, другое – стилистическое». В генетическом смысле наименование славянизма приложимо ко всем явлениям русской речи, которые имеют не русское, а церковнославянское происхождение». С этой точки зрения, к генетическим славянизмам можно причислить совершенно обычные слова современного русского языка, общеупотребительные в письменной и устной речи, которые включают в себя хотя бы один какой-нибудь элемент, восходящий к церковнославянскому источнику, например так называемые неполногласные слова, вроде нрав, враг (при русских норов, ворог), действительные причастия настоящего времени и многие другие явления. Другую группу составляют стилистические славянизмы, «не встречающиеся в настоящее время в общем употреблении» и пригодные только для целей стилизации» [Винокур 1959: 443, 444, 448]. Г.О. Винокур считал, что «в современном русском литературном языке славянизмы не составляют уже живой и действенной стилистической категории», поэтому есть основания говорить о факте «почти полного отсутствия в современном языке стилистических славянизмов» [Винокур 1959: 459].

Н.С. Арапова, автор словарной статьи о славянизмах в Лингвистическом энциклопедическом словаре (ЛЭС), занимает сходную позицию. Она считает, что славянизмы в русском языке выполняли стилистическую функцию создания высокого стиля лишь до середины XIX в., со второй половины XIX в. использовались уже как средство пародирования напыщенного или официозного слога, а в XX в. – как средство создания исторического колорита или речевой характеристики персонажей [ЛЭС 1990: 460]. Не случайно, что и в исследованиях стилистического аспекта словообразования современного русского языка в последней четверти XX в. славянизмы[ii], так же как и высокий стиль русского языка, рассматриваются лишь эпизодически [Виноградова 1986, 1992].

По нашему мнению, подобные выводы были справедливы для своего времени. Церковнославянизмы как стилистическая категория, как строительный материал для высокого стиля русского языка, нуждаются в «питательной среде» – в активном использовании церковнославянского языка. Об этом писали многие выдающиеся филологи – Н.С. Трубецкой, В.К. Журавлев, Д.С. Лихачев, В.В. Колесов и др. «Русский литературный язык постоянно подпитывался живительным словом из чистейшего источника – церковнославянского языка. Активный носитель русского литературного языка постоянно слышал церковнославянское слово при посещении православного русского храма, при самостоятельном чтении книг церковных... С первых шагов в храм, с первой молитвы русский ребенок начинал осознавать наличие двух рядов схожих слов (огород - ограда, рот - уста, глаз - око, лампа - лампада, один - един, верю - верую, нёбо - небеса и т.п.). Ряду слов, связанных с обыденным, бытовым, был четко противопоставлен другой ряд слов, относящихся к чему-то возвышенному... И нельзя их разорвать, нельзя ограничивать свою речь лишь одним рядом» [Журавлев 1998: 222–223]. Примеры парных слов, существующих в современном русском языке, одно из которых по своему происхождению церковнославянское, другое – русское, можно продолжить. «Оба словесных выражения дифференцируются в своем значении, притом либо так, что церковнославянское слово получает торжественный и поэтический обертон, отсутствующий у соответствующего русского (ладья : лодка, перст : палец… чело : лоб, дева : девушка, дитя : ребенок, великий : большой, согбенный : согнутый, хладный : холодный и т.д.), либо так, что церковнославянское слово имеет переносное и более абстрактное, а русское – более конкретное значение»: обратить : оборотить, небрежный : небережный, страна : сторона, краткий : короткий, глава : голова, оградить : огородить, откровенный : открытый, равный : ровный, краткий : короткий, чуждый : чужой… влачить : волочить, вопросить : спросить и др. [Трубецкой 1990: 121]. Рассмотрев также другие типы стилистических церковнославянизмов в русском языке, Н.С. Трубецкой анализирует в связи с ними «особенности и особые «удобства» русского языка», в первую очередь назвав совершенную технику образования новых слов, в том числе в русской научной терминологии. «Так как церковнославянские слова, за редкими исключениями…, не ассоциируются в сознании со слишком конкретными представлениями обыденной жизни, они как нельзя более подходят именно для образования новых слов в вышеописанном смысле» – как научных терминов, ср.: млекопитающие, Млечный путь, пресмыкающиеся и др. Но самая замечательная особенность современного русск