Собственно русская топонимия как источник сведений о древнем населении севера европейской части России

А. К. Матвеев

Несмотря на то, что топонимические и диалектологические экспедиции продолжают дарить лингвистической и исторической науке все новые бесценные факты как собственно русской, так и субстратной топонимии, лингвисты-полевики уже сознают, что конец полевых сборов не за горами. Найти хороших информантов все труднее. Экстенсивный сбор фактов завершается.

Разумеется, многое уже сделано. Богатейшие материалы хранятся в картотеках. Но есть и обширные лакуны. Собиратели явно не успевают. Поэтому в первую очередь надо фиксировать самое ценное. А в топонимии любую ценность представляют сохранившиеся кое-где компактные гнезда топонимов и микротопонимов - реликты бесписьменных языков, оставленные древним населением.

Поэтому на смену экстенсивному сбору материала должен прийти направленный (адресный) сбор топонимии, в частности субстратных названий. В первую очередь следует установить, где находятся наиболее важные для их поиска территории и где они уязвимее с точки зрения топонимической экологии. Первое определяется по историко-этнографическим свидетельствам, а также данным собственно русской топонимии, второе зависит от современных социально-экономических и демографических факторов, проще говоря, судьбы конкретных деревень.

Предмет этой статьи - собственно русская топонимия как источник сведений о древнем населении севера европейской части России (Русского Севера), под которым имеется в виду территория современных Архангельской и Вологодской областей (в дальнейшем - Север).

Естественно, свидетельства русской топонимии о древнем населении Севера не следует рассматривать только как своего рода индикаторы. Они имеют и самостоятельную научную ценность, иногда немалую. Однако эти свидетельства крайне разнородны и преимущественно несопоставимы по исторической достоверности и ценности. Этническая принадлежность древнего населения Севера, его быт и культура наиболее надежно раскрываются прежде всего путем изучения субстратной топонимии и диалектных заимствований, тогда как русская топонимия дает очень фрагментарное, преломленное, а порой и искаженное представление о древних насельниках.

Тем не менее указания на местонахождение древнего населения, как прямые, так и косвенные, служат некими ориентирами и могут быть использованы при поиске субстратных топонимов. В этом объективная прагматическая ценность свидетельств русской топонимии о древнем населении: на начальных этапах исследования их необходимо тщательно анализировать и при апробации учитывать в дальнейшем. В то же время актуальны проблемы верификации и классификации этих свидетельств, большей или меньшей информационной ценности выделенных типов, а в конечном счете целесообразности их использования при реконструкции лингвоэтнической карты прошлого. Не надо забывать также о тех трудностях и опасностях, которые подстерегают исследователя при извлечении лингвоэтнической информации о древнем населении из собственно русских географических названий. Таким образом, этот в сущности частный и периферийный вопрос представляет немалый интерес и с методической точки зрения.

Естественно, что в состав собственно русской топонимии прежде всего входят топонимы, образованные на русской почве от славянских корней и не включаются субстратные названия, хотя теперь и они являются русскими. Труднее решить вопрос о некоторых других названиях, производных от заимствованных слов.

Очевидно, к собственно русским топонимам следует причислить такие вторичные онома, как наименования, образованные от старых заимствований, например нарицательных обозначений деревень типа улус или чум, а также топонимические производные от заимствованных этнонимов корела, лопь, меря и т. п. Дело в том, что названия деревень типа Улус, Чум по своей природе не должны быть субстратными, поскольку местные коренные жители, как правило, обозначают поселения на своем языке особыми ойконимами, которые при определенных условиях и становятся субстратными. Это один из общих принципов топонимической номинации. То же самое можно сказать и о давно заимствованных этнонимах. Внешние этнонимы типа лопь не могут быть субстратными «по определению». Так, например, сами лопари называют себя саамами, поэтому не случайно самоназвание саам не отражено в русской топонимии, тогда как лопь, лопарь засвидетельствованы в ней неоднократно.

Этнонимы-самоназвания, которые одновременно являются и внешними этнонимами (корела > карелы), также должны рассматриваться прежде всего как заимствования, а не субстратные включения, поскольку при ассимиляции они сохраняются в первую очередь в памяти населения соседних деревень. Сами же коренные жители после утраты этнического самосознания и забвения родного языка обычно переносят на себя самоназвание ассимилирующего народа или пользуются (в воспоминаниях о прошлом) своим внешним этнонимом, усвоенным от соседей. Так, в некоторых русских деревнях Северного Урала, где в отличие от Севера ассимилятивные процессы завершились совсем недавно - в течение XX века, местное население еще хорошо помнит о своих нерусских корнях. Там говорят: «мы - вогулы», используя внешний этноним вогул, но никто не знает самоназвания манси.

Предлагаемые критерии не абсолютны, и какие-то исключения могут быть, но для нашего исследования это не так существенно. Даже если этноним является субстратным и не относится к собственно русской топонимии, суть дела не меняется. Важно, чтобы он активно использовался русскими: фактические