Теория ригидных десигнаторов в аналитической философии языка

Теория ригидных десигнаторов в аналитической философии языка.

Теория ригидных десигнаторов в традиции аналитической философии представлена в исследованиях С. Крипке [1] и Д. Фоллесдаля [2, 3]. В этой статье я буду обсуждать то, что высказывает в защиту ригидных десигнаторов Фоллесдаль (хотя введению самого термина "ригидный десигнатор" традиция обязана Крипке), так как именно этот мыслитель рассматривает преимущества данной теории в сравнении с семантическим проектом Г. Фреге (почему здесь важно обращение к Фреге будет сказано ниже).

В традиции аналитической философии Фреге предстает, прежде всего, как автор трехчленной семантики: знак - смысл - референт [4], в соответствии с которой любой объект фиксируется в языке (а значит, для Фреге, и в познании) посредством смысла. Собственное имя отсылает к объекту не напрямую, а через специфическую медиальную структуру, которая задает способ данности этого объекта в познании. Смысл же как та самая медиальная структура раскрывается в дефиниторной дескрипции* , с которой мы собираемся соотнести данное имя. Так, например, имя "Аристотель" еще не обозначает ничего, без того, чтобы мы раскрыли смысл именуемого в данной ситуации объекта. Этот смысл мы задаем в дескрипции, говоря, что употребляем имя "Аристотель" в смысле "Ученик Платона". Данное имя может изменить свой смысл, например, "Учитель Александра Македонского" и тогда тот же самый объект будет открыт для познающего с какой-то другой стороны. Такая семантическая ситуация, считает Фреге, имеет принципиально всеобщий характер: имя всегда указывает на объект посредством смысла, а значит какой-либо объект никогда не дан "сразу целиком", "как он есть в себе", но только лишь соразмерно нашему способу внимания к нему, способу нашего представления этого объекта с какой-то определенной позиции (именно здесь обнаруживается своеобразный "лингвистический трансцендентализм" Фреге, позволяющий усмотреть корреляции данной семантики с феноменологией Гуссерля, что и было сделано впоследствии некоторыми историками философии ХХ века [5]).

Такая семантическая концепция позволяла разрешить, по крайней мере, две проблемы. Первая связана с так называемой "загадкой тождества" [ the puzzle of identity ], как это называют некоторые интерпретаторы Фреге [6. 384]. Здесь удалось объяснить информативность высказывания "а есть б" по сравнению с тождеством "а есть а", при условии, что "а" и "б" имеют один и тот же референт. Информативность как раз и задается именно смысловым различием членов данного высказывания. Вторая проблема была связана с "референциально пустыми" именами. Если нет ничего в мире, что соответствовало бы имени "Гамлет" (а для Фгеге, референт - это реально существующий, или существовавший в мировой истории объект), то почему мы способны осмысленно использовать это имя в своей речи? Только потому, что это имя может быть наделено смыслом, выраженным, например, в дескрипции "Принц Датский" (смысл может быть и другим), и потому, что предложения языка допускают в качестве своих членов, в том числе, и не имеющие референтов выражения, лишь бы они имели смысл. Тем самым, за счет концепции смысла объясняются многочисленные "виртуальные" модусы нашей речи - мы способны говорить о мире смыслов, который вообще никак не "дублируется" миром действительно существующих объектов (т. е. референтов в понимании Фреге).

Собственные имена, исходя из вышеизложенного, как некие "устойчивые знаки" (ригидные десигнаторы), призванные напрямую обращаться к референту, таким образом, иллюзорны. Фреге и его последователи [7] склонны относится к собственным именам лишь как к заместителям дефиниторных дескрипций, раскрывающих смысл имени и, тем самым, осуществляющих референциальное отношение к объекту. Нет имени, которое бы как-то перманентно "держало при себе" объект сквозь череду изменяющихся смыслов. Тождественность имени иллюзорна, всегда нужно иметь в виду этот "шлейф" смыслов, которые преобразуют само имя. Какова же тогда функция имен в языке, зачем они здесь? Для экономии речи - таков ответ фрегеанцев. Имя - это своего рода "свернутая дескрипция". Когда мы произносим: "Мехико", то на самом деле имеем в виду "столица Мексики". Сама дескрипция говорящим чаще всего открыто не презентируется, в надежде на коммуникативную очевидность данного речевого сокращения, однако именно она играет здесь определяющую роль для прояснения смысла произносимого. Кстати, такая экономия речи нередко является источником непонимания определенных смысловых нюансов: слушающий меня связывает с именем "Мехико" смысл, выражаемый в дескрипциях "столица Мексики" и "самый красивый город в мире", тогда как я употребляю это имя, в смысле, выражаемом в дескрипциях "столица Мексики" и "большой и грязный город". Поэтому речь будет тем более точна и прозрачна для понимания, чем чаще мы будем "разворачивать", спрятанные за именами дескрипции. Имена в такой семантике, в пределе, должны исчезать совсем, и все потому, что они не несут какой-либо собственной семантической функции, выполняя только, так сказать, вспомогательную работу в языке.

Теория ригидных десигнаторов пытается оправдать присутствие собственных имен. Фоллесдал