Что ожидает человечество от развития науки и техники в 21 веке

Перед лицом глобальных проблем, затрагивающих сами основы человеческого существования на земле, цивилизаци­ям Востока и Запада предстоит заново мобилизовать весь свой культурный творческий потенциал — отмолчаться и от­сидеться более не удастся никому.

Конечная интенция этой культуры — тотально распредметить, денатурализировать весь окружающий мир, превра­тив его из “вещи в себе” в вещь для нас, из нерукотворного в рукотворный. Из этого вытекает совершенно определенная, хотя и чрезвычайно дерзкая программа решения глобальных проблем. В отношении тающих природных ресурсов эта про­грамма предполагает тотальную замену естественного искус­ственным, природного сырья — заменителями. В пределе это означает переход от частичного производства определен­ных элементов жизненной среды к тотальному производству всей окружающей среды с заранее заданными свойствами. Амбиции этого технического титанизма выражаются так: “...коль скоро данная природой среда не устраивает людей, поскольку она не в состоянии справиться с растущим антро­погенным давлением, надо найти средства и способы соот­ветствующих преобразований... сначала каких-то фрагментов а потом и всего нашего земного природного окружения”⁵⁵ .

Что это означает? В первую очередь — решительную пе­рестройку всего научно-технического комплекса. Прежний разрыв между естественными и техническими науками, как и сохранение созерцательно-метафизического статуса наук о живой природе, здесь уже не терпим. Поскольку природная среда представляет собой естественный “производственный” комплекс, в котором переплетены процессы, происходящие в живой и неживой материи, то соответствующая интеграция требуется и от всех естественных наук. Идеи, относящиеся к связям органического с неорганическим, как и к внутренним связям органического, должны опережать производство спе­циализированного отраслевого знания. Речь идет о каком-то парадоксальном возвращении к древнему синкретизму, в ко­тором человек, жизнь, космос выступали как нечто слитное. Это своего рода восхождение от абстрактного к конкретно­му: от мертвых “кирпичиков мироздания”, некогда открытых механикой и физикой, к эмпирически явленной картине природы, в которой нас окружают и на нас воздействуют це­лостности под названием геобиоценозов.

В социокультурном отношении это означает гигантскую встряску сложившейся производственной среды, которой предстоит пережить наплыв непривычных идей (и непривы­чных людей) извне. Система производства рискует тем, что те самые идеи и практики, которые были маргинальными и, как правило, вытеснялись за пределы процессов принятия решений, могут стать центральными, предписывающими но­вое поведение производству. В свою очередь предпринима­тельская среда рискует тем, что те самые природные блага, которые потреблялись в процессе производства как бесплат­ные, превратятся в оплачиваемые факторы производства и будут влиять на его себестоимость. Само собой разумеется, здесь беспокойство патроната может смыкаться с беспокой­ством потребителей, не готовых финансировать накладные экологические расходы.

Но по-своему рискует и научная академическая среда: ее традиционные академические свободы, равно как и свобода творческого воображения, рискуют оказаться в тисках новой производственно-технологической дисциплины, вытекаю­щей из нового сращивания науки с производством. Анало­гичные сдвиги ожидаются и на следующем уровне, касающем­ся наук о человеке и перспектив превращения остающихся факультативными поведенческих форм в производственно заданные, финансируемые и контролируемые.

Наши повседневные импровизации, касающиеся быта повседневного общения, выбора супруга, использования до­суга и т. п., рискуют быть замененными рационально-обо­снованным поведением, диктуемым требованиями эффек­тивности. Например, наши заботы о собственном здоровье сегодня, с одной стороны, ограничиваются практически ни­кем не контролируемыми визитами к врачу, с другой — са­модеятельным ремесленничеством в сфере гигиены, гимнас­тики, бега по утрам и т.п. Но если в конечном счете окажет­ся, что вся эта нерегулируемая кустарщина не в состоянии обеспечить требуемый уровень воспроизводства нашей спо­собности к труду и выполнению других социальных обязан­ностей, нашим демографическим и психофизиологическим воспроизводством займется Большая наука, призванная по­ставить эти деликатные воспроизводительные факторы на конвейер.

Не следует думать, что эта деспотия научной рациональ­ности непременно примет формы обязательного государст­венного контроля и регулирования. Бездумный педантизм такого регулирования вполне может быть передан граждан­скому обществу, отказывающемуся принимать и обеспечи­вать физически неполноценных индивидов, и даже самим индивидам, если им удастся проникнуться этим педантиз­мом и превратить его жесткие нормы в повседневные само­регуляторы.

Таким образом, “фаустовская” программа перехода от частичного производства ко всеобщему, охватывающему все условия нашего существования на земле, грозит отдать чело­века целиком на откуп научной рациональности, претензии которой будут подкреплены эффективными экономически­ми, административными и социокультурными санкциями.

Здесь по-своему воспроизводится парадокс Достоевско­го: беспредельная фаустовская свобода, не знающая никаких естественных преград и ограничений, способна завершиться беспредельным деспотизмом научной рациональности, не терпящей никаких личных отклонений и импровизаций. Если общество, сформи