Большевистская революция как объект осмысления

Головатенко А.

Н.А.Майорова завершает свои "Размышления о некоторых проблемах советской истории" приглашением к дискуссии. Мне хотелось бы воспользоваться этим приглашением и высказать собственные суждения о комплексе проблем, привлекших внимание преподавательницы из Саратова.

Н.А. Майорова пишет о стремлении истолковать события 1917 г. и последующих лет "на основе метода соединения диалектических противоположностей". Более подробно суть этого метода не разъясняется; вероятно, имеется в виду гегельянская диалектика в ее марксистской интерпретации. По крайней мере, ход рассуждений автора и используемая в статье терминология, равно как и прямые ссылки на Маркса, позволяют сделать такое предположение. Не пытаясь оценивать умест-ность и оправданность применения подобного метода к анализу конкретных явлений отечественной истории XX в., обратимся к основным выводам и аргументам автора.

Первая из рассматриваемых в статье проблем связана с интерпретацией октябрьских событий 1917 г. Н.А. Майорова трактует большевистское восстание в Петрограде как государственный переворот, отмечая, что последу-ющие действия захватившей власть партии Ленина уже не подходят под это определение и должны именоваться революцией. Сама По-пытка жестко развести термины "переворот" и "революция" представляется не слишком плодотворной. С XVII в. революциями в европей-ской политической традиции было принято на-зывать именно перевороты, т.е. нелегитимные и насильственные действия, направленные на изменение порядка управления государством (подробнее см.: Нетакалогов Н. От политических ярлыков к историческим терминам // История /приложение к газете "Первое сентября"/. 1994. № 1-2). Глубина и значимости преобразований при этом в расчет не принимались, да и не существует никаких безусловных критериев, позволяющих определить, в какой степени переворот затронул "основы существующей политической и, главное, экономической системы общества". Кстати, выражения "политическая система", "основа политической системы" и т.п. отнюдь не одинаково понимаются в рамках различных политологических концепций; поэтому в большинстве случаев затруднительно выяснить, остаются ли в неприкосновенности упомянутые Н.А. Майоровой основы.

Соглашаясь с автором "Размышлений..." в том, что "грамотное использование терминологии" чрезвычайно важно в любых социологических или историософских построениях, в любых исторических исследованиях, отмечу. что *грамотностью" в данном случае не можёт] считаться воспроизведение дефиниций, хоро-шо знакомых по трудам советских авторов. Мне неоднократно приходилось писать о не-обходимости использовать термины в их традиционном значении и избегать экзотических толкований, возникших в полемическом пылу, изобретенных склонными к парадоксальности мыслителями или придуманных для решения пропагандистских задач (см., например: Гапо-ватенко А. Слова, которые мы выбираем // Русский курьер. 1992. № 2;Он же. Гуманизм: странная судьба загадочного термина // История. 1995. № 21). Не повторяя содержащихся в этих статьях рассуждений, напомню лишь о привычном оценочном отношении к слову "революция", с которым в советском сознании неизменность ассоциировалось нечто хорошее, правильное, прогрессивное переворотом, путчём, мятежом было принято называть менее привлекательные события; для пущей убедительности к существительным добавляли соответствующие эпитеты. В результате Октябрьская революция 1917 г. в России объявлялась "великой", а Октябрьская революция 1956 г. в Венгрии - "контрреволюционным мятежом". Вне подобной системы координат дискуссия о том, были ли организованное большевиками петроградское восстание и последующие акции советского правительства государственным переворотом или революцией, утрачивает всякий смысл.

Остаются, правда, иные вопросы; пожалуй, главный из них - вопрос о том, естественны-ми или надуманными, благодетельными или пагубными оказались социальные изменения, инициированные революцией (переворотом). От выбора ответа зависит и оценка преобразо-ваний; правда, такой ответ не избавляет нас от необходимости помнить о цене, заплаченной за самые что ни на есть органичные, плодо-творные и насущные изменения, но бескров-ность переворота, участие в нем народных масс или легитимный характер реформы не могут служить оправданием для сомнительных социальных экспериментов.

Проблема естественности общественных преобразований не раз уже обсуждалась в научной литературе; читатели нашего журнала, возможно, помнят весьма интересную статью А. Разинкина "Социальная реформа и природа человека" (Преподавание истории в школе. 1991. № 3), в которой намечены некоторые достаточно перспективные пути осмысления этой проблемы. Не пытаясь походя дать ответ на один из сложнейших историософских вопросов, ограничусь лишь одним замечанием. Даже если бы большевики пришли к власти в результате законной процедуры, это ни в коей мере не могло бы служить оправданием их неуемной тяги к социальному переустройству и к реализации утопических проектов (тут уместно вспомнить хрестоматийный пример - со-вершенно легитимную передачу власти в руки лидера немецких нацистов).Я вполне согласен с Н А.Майоровой в том, что октябрьские события 1917 г. следует "квалифицировать ... как социальную революцию, не только перевернувшую Россию, но и наложившую отпечаток на всю историю XX в.",