О возможности актуализации методологического опыта русских историков-неокантианцев

Д.П. Синельников

Выход исторических исследований на теоретический уровень осуществляется в широком социокультурном контексте под воздействием множества факторов. Один из них - традиция методологических поисков. Осмысление традиции всегда предполагает обращение к прошлому.Последнее,однако, интересно не само по себе, не как замкнутое на себя состояние, а как движение в сторону настоящего и будущего.Такой подход позволяет "высвечивать" в минувшем не все, что когда-либо случилось, и потому заняло свое место на хронологической шкале истории, а в первую очередь исторически значительное. На такого рода статус в сфере методологии истории претендует в том числе и неокантианское направление в отечественной историографии, особенно популярное в последнее десятилетие XIX в. и в первые десятилетия XX в. В современной литературе предпринята даже попытка представить историков-неокантианцев как мыслителей, продемонстрировавших готовность "взять на себя роль самосознания науки, уже очертивших реальные пути ее выхода из острейшей кризисной ситуации, предлагавших новую картину научного мира и присутствия в ней человека" [15,c.51]. Соответственно, именно на опыт историков-неокантианцев возлагаются особые надежды при решении нынешних проблем отечественной исторической науки. Вопрос о степени оправданности таких надежд - основной вопрос данной работы.

Так же как и марксизм, и позитивизм - весьма влиятельные направления общественной мысли - неокантианство приходит в Россию из Европы. Наиболее значительную роль здесь сыграла Баденская школа и ее основоположники - В. Виндельбанд и Г. Риккерт. По замечанию В.Ф. Асмуса, новое философское учение "на первых порах не было даже замечено историками. Прошло немало времени, потребовались немалые усилия, чтобы расшевелить историков и заставить их понять, что существует целая философская школа, избравшая темою своих занятий вопрос о логическом своеобразии исторической науки. ....Однако, чем позже новое логическое течение получило резонанс в среде историков, тем сильнее оказалось его влияние на историографическую мысль. С той же легкостью, с какой раньше игнорировали вообще проблему логики истории, теперь уверовали и в ее значение и в то ее разрешение, которое было предложено фрейбургским неокантианством. Не привыкшая разбираться в философских и логических проблемах, не знакомая с историей логики исторического познания, мысль эмпириков-историков без должной критики и осмотрительности подчинилась влиянию первой же философской школы, которая создала атмосферу широкого научного интереса к проблемам логики истории. За поздним знакомством последовало быстрое и легкомысленное обращение в новую веру" [1,c.355-356].

Процитированные суждения В.Ф. Асмуса по-своему замечательны, поскольку весьма характерны для марксистских позиций в отношении неокантианства и выражают довольно устойчивую схему, сохраняющуюся, пусть и в несколько модифицированном виде, в работах современных отечественных исследователей [8].

Скептически оценивали успехи неокантианцев на российской почве и представители явно оппозиционной марксизму религиозной философии. Один из крупнейших отечественных мыслителей Н.А. Бердяев весьма высоко оценивал представителей западного неокантианства - Риккерта и его школу он относил к самым замечательным и злободневным явлениям современной ему философии [3,c.86], при определении места и роли неокантианства в российской общественной мысли писал, что данное направление на русской почве так и не стало творческим, а было лишь "орудием освобождения от марксизма и позитивизма и способом выражения назревших идеалистических настроений" [4,c.23].

Обе приведенные позиции, при всей своей нелицеприятности для отечественного неокантианства, важны как своеобразный интеллектуальный раздражитель. Ни марксисты, ни русские религиозные философы по-настоящему в серьезную полемику с неокантианством не вступали, и потому их утверждения о вторичности российского неокантианства страдают декларативностью и требуют уточнения. Другое дело, что даже такой уровень дискуссии позволил обнаружить действительную и так и непреодоленную слабость неокантианства.

Неокантианство в России, на самом деле, во многом оказалось достаточно сильной реакцией отторжения на абстрактно-всеобщие социологические схемы марксизма, продолжавшие гегелевскую традицию натурфилософии, в частности, особое неприятие неокантианцев вызывала абсолютизация роли экономического фактора в истории [18,c.61-68], с одной стороны, и на эмпиризм позитивизма, считавшего бесплодным всякое критическое обсуждение основных принципов познания - с другой [13,c.406].

Однако дело отнюдь не сводится к противостоянию тому или иному конкретному оппоненту, ибо критика познающего разума стала фундаментальным принципом всего направления, что и получило закрепление в самом названии - "неокантианство", совершенно очевидной историко-философской аллюзии. Кант в своем критическом анализе способности суждения как соединения сферы познания и желания [7] основывался на идее относительности, условности знания. Причем относительность понималась не только и не столько как зависимость наших знаний от организма, способного воспринимать действия внешнего мира, и от внешнего мира, поскольку он способен воздействовать на организм (на ограниченность подобной интерпретации кантовской позиции позитивистами совершенно справедливо указывал А.С.Лаппо-Данилевский [13,c.407]).Главное же с