Этноним «немец» в России XVII XX вв. (к проблеме формирования русской национальной идентичности)

И.Н. Белобородова

Вопросы изучения русского национального самосознания настолько популярны в современной гуманитарной науке, что претендуют на ведущее место в перечне ее базовых проблем. Попытки отыскания «канона идентичности», к которым, так или иначе, обращается большинство исследователей общества и власти России, наталкиваются как на несовершенство методики изучения этого явления, так и те стереотипы российского самосознания, пленником которых являемся мы все.

Одним из самых устойчивых можно считать известный стереотип, заданный Ф. Тютчевым еще в начале XIX в.:

«Умом Россию не понять,

Аршином .общим не измерить:

У ней особенная стать.

В Россию можно только верить».

Оставляя в стороне понимание России умом, хотелось бы сосредоточиться на том «общем аршине», который, по мнению поэта-геополитика (и его последователей), не позволяет адекватно отражать процессы внутреннего развития страны. Вряд ли будет неправильным сказать, что и во времена Ф. Тютчева, и задолго до него, и в новейшее время таким «аршином» являлась Европа, относительно которой Россия пыталась идентифицироваться в своих геополитических и цивилизационных устремлениях. В разные периоды отечественной истории этот процесс имел различную степень интенсивности и наполненности, однако европейский вектор поисков русской национальной идентичности всегда был доминирующим.

Среди тем, которые так или иначе связаны с этими поисками, ведущее место в российской политике и культуре принадлежало Германии ближайшему соседу неславянского происхождения, — что естественным образом делало эту страну и ее представителей наиболее удобным «аршином» для формирования внешних рамок русской национальной идентичности. Особенную значимость «немецкий аршин» получает в период становления и развития Российской и (позже) Советской Империи, для которой он послужил важным геоцивилизационным ориентиром. В связи с этим представляется важным рассмотреть функционирование этнонима «немец» и связанных с ним представлений в политическом и культурном пространстве России XVII XX вв.

Этноним является наглядным внешним выражением этнического самосознания, поскольку, как полагает большинство современных историков и этнографов, говорить о сложении той или иной этнической общности можно только тогда, когда у этой общности появляется самоназвание. Именно самоназвание является эксплицитно выраженным свидетельством возникновения этнического самосознания сознания принадлежности к одному народу, своей идентичности, росте национального самосознания.

Национальное самосознание не может существовать автономно, без соотнесенности, сравнения «себя» с «другими». В определенном смысле ощущение этнической идентичности есть фиксация различения «мы» — не «они».1 Поэтому появление самоназвания как показатель сложившегося самосознания этноса всегда предполагает и осознание иноэтничного и инокультурного — «чужого» окружения. С помощью самоназвания не только выделяется собственный «свой» народ, но и происходит противопоставление его другим народам.

Для обозначения «чужих» (неславянских) народов у славян наибольшее распространение получили два этникона: чудь, которым еще в Начальной русской летописи именовались неславянские — прежде всего, финно-угорские народы, — платившие дань Русскому государству, и немец/немцы, употреблявшийся для обозначения преимущественно жителей Европы. Анализ материала позволяет говорить, что первый термин использовался при формировании внутренней идентичности русского (восточнославянского) этноса, тогда как функционирование этникона «немец» было связано с очерчиванием ее внешних рамок. Особенно интенсивно этот процесс шел в XVII XX вв., в период становления, развития и трансформации русского имперского самосознания, которое выразилось, в частности, в формировании национальной идентичности, артикулируемой через национальную идею/интерес.2

Особое положение этнонима «немец» в России научным сообществом и обыденным сознанием воспринималось и воспринимается как четко определенная номинация, маркирующая собой восприятие русским сознанием всякого иностранца, отграничение «русского» от «не русского». Иными словами, этноним «немец» можно определить как некий устойчивый гетеростереотип обобщающего характера.

В связи с этим нелишне будет напомнить этимологию и историю развития значения слова. По М. Фасмеру, древнерусское нъмьцъ «человек, говорящий неясно, непонятно»; «иностранец», нъмьчинъ «немец, любой иностранец».3 В этом значении слово встречается в древнерусских документах, по крайней мере, уже с XII в. Интересно, что этнонимом «ньмчинъ» обозначались не просто германоязычные народы немцы, шведы, датчане, но всякие иноземцы западноевропейского происхождения. Так, по свидетельству С.В. Максимова, в новгородских летописях норвежцы назывались каннскими немцами.4 В Актах археографической экспедиции в документе 1588 г. содержится следующее любопытное наполнение этнонима «немец»: «Английские, барабрнские, венецкие, галанские, датские, каянские, курляндские, пруские, свейские, французские, ткацкие, шранекие немцы».5 А в XVII в. русские люди полагали, что «Италия — страна латинека, близ Рима, а живут в ней мудрии немци».6

Все сказанное выше является не просто общеизвестными фактами, но формируется, как представляется, на уровне национального стереотипа, коллективного бессознательного, если пользоваться терминологией К. Г. Юнга. Таким образом, можно говорить, что этноним «немец» сы