Польско-советские отношения в оценках Берлина в 30-е годы. Некоторые вопросы

С.Дембски

Проблематика советско-германских отношений в 30-е годы имеет большие традиции в историографии1. Однако возможны и новые интерпретации, опирающиеся на другие существующие до сих пор точки зрения или на постоянно пополняющуюся источниковую базу. Один из примеров — постановка вопроса о роли Польши в германской концепции развития отношений с СССР. Изучение этого вопроса позволяет также осветить проблематику отношений в треугольнике Берлин — Bаршава — Москва накануне Второй мировой войны с точки зрения, которую разделяют не все историки.

Приход к власти Гитлера в основном не изменил взглядов большей части германского общества на вопрос о месте и роли Германии в Европе. Недовольство поражением, понесённым в Первой мировой войне, а также условия продиктованного немцам Версальского договора в силу ряда обстоятельств определяли германские государственные интересы. Все германские правительства после 1919 г., придерживаясь глубоко осознанного государственного интереса, вынуждены были стремиться к избавлению от Версальского договора. Этот договор предусматривал территориальные уступки на востоке и на западе Германии, санкционировал оккупацию промышленных районов, а также существенно ограничивал суверенитет германского государства. Принципиальные политические споры зарождались в Германии по тактическим вопросам, и программа Гитлера и его партии была в подобных дискуссиях существенным элементом2.

В 20-е годы Польша занимала в германской политической стратегии на международной арене очень важное место. Варшаву на Шпрее воспринимали как существенный элемент версальской системы, созданный на основе антигерманских принципов, — таким образом интерпретировалось заключение союза с Францией. Поэтому польско-германские отношения в 20-е годы никогда не имели исключительно двухполюсного характера, чаще они были элементом развития германо-франко-английских, а также германо-советских отношений. Исходя из этого, трудно не заметить, что одной из ключевых предпосылок действий Берлина, стремившегося к договору с Россией, было наличие польско-французского союза. Рапалло «уравновешивало» франко-польское сотрудничество, носившее антигерманский характер, вновь создавая перспективу раздела Речи Посполитой.

Помимо того, Польша как один из главных (с германской точки зрения, совершенно не заслуженных) победителей в Первой мировой войне являлась объектом естественных и вполне понятных ревизионистских устремлений. Государство это, по мнению германских политиков, зародилось, воспользовавшись конъюнктурной, как считалось, протекцией западных держав. Им казалось, что для осуществления выгодных для Берлина «изменений» на востоке следовало в первую очередь договориться с Парижем и Лондоном, затем ослабить французско-польский союз, в оптимальном же варианте — совместно с Россией довести до восстановления status quo ante bellum3 в Центральной и Восточной Европе. Сближение с Москвой могло быть использовано как средство давления на западные державы.

Напряжённое состояние, которое в 20-е годы поддерживалось Берлином в отношениях с Польшей, имело, с германской точки зрения, солидное обоснование. «Нет никаких доказательств того, — писал историк Г.Вайнберг, — что кто-нибудь из занимавших руководящие посты в Веймарской республике считал полезным для Германии существование сильной и независимой Польши»4. Польшу называли «сезонным государством», считая недееспособной из-за её географического положения и позиций западных держав. Это государство, согласно устным инструкциям, полученным первым послом Веймарской республики в Москве Ульрихом фон Брокдорфф-Ранцау, надо было «прикончить»5. Реализации этой цели мешала, однако, внутренняя слабость Германии, а также испытываемая некоторыми кругами боязнь расширения большевистской революции6. Опасения относительно возможности «заразить» Германию «большевистской революцией» высказывал, например, генерал Макс Гоффман, влиятельные тогда политики Арнольд Рехберг, Матиас Эрсберг, а также, в менее решительной форме, генерал Эрих Людендорф7. Тем не менее, какая-либо попытка проведения более примирительной политики в отношении Польши для любого правительства Веймарской Республики являлась бы политическим самоубийством8.

Курс на улучшение польско-германских отношений был открыт путём пресечения линии Рапалло в германской политике. Он был вызван, с одной стороны, безвольным дрейфом германской дипломатии в сторону Запада в период правления канцлера Генриха Брюнинга, антисоветской ориентацией правительства Франца фон Папена, наконец, ростом влияния и значения нацистов, враждебных большевизму9. С другой же стороны — политикой Москвы, которая de facto подорвала линию Рапалло ещё до того, как Адольф Гитлер пришёл к власти: СССР заключил пакт о ненападении вначале с Францией в апреле 1931 г., а затем с Польшей в июле 1932 г. Эти шаги Москвы значительно укрепили позицию Варшавы. Можно даже сказать, что в польско-германских отношениях преимущество оказалось на польской стороне. Советско-германский договор 1926 г. хотя и был продлён в июне 1931 г., но только на два года. Ратификация договора была затянута Германией, и вопрос был окончательно решён в 1933 г., после того как пост канцлера занял Гитлер, который не намеревался обновлять сотрудничество с СССР.

Всё это накладывалось на распространяющиеся в Берлине слухи о возможности превентивной войны Польши против Германии10. Трудно было бы в таком случае найти лучший выход для развития отношений с Польшей, чем ревизи