Мировоззрение Франца Кафки в романе "Замок"

Мировоззрение Франца Кафки в романе “Замок”

Что же означает “Замок” с его странными событиями, его непостижимой иерархии чиновников, его приступами и коварством, его претензиями (и претензиями вполне обоснованными) на безусловное внимание и безусловное повиновение? Не исключая специального толкования, которое может быть абсолютно верным, но ограниченным по сравнению с беспредельностью вселенной как внутренняя поверхность китайской резьбы по дереву по сравнению с ее внешней оболочкой, — этот “Замок”, к которому К. так и не получил доступа, и непостижимым образом не разу не смог по-настоящему приблизиться, есть именно то, что теологи называют “Божьей милостью” — Божественное провидение, руководительство человеческими судьбами (в деревне), воздействие случайности, таинственных решений, исполнения их и сопротивления им, не заработанная и не заслуженная, тяготеющая над жизнью всех. К. ищет связи с милостью божества, одновременно стараясь укорениться в деревне у подножья замка, он сражается за место работы и проникновение в новую жизненную среду; благодаря выбору профессии и женитьбы хочет укорениться в деревне, хочет как “чужак”, следовательно, с отличной от всех позиции, хочет иначе, чем остальные, добиться того, чтобы также, как самый дюжинный обыватель, без особых усилий и соображений, попасть в замок. “Решающим для этого моего мнения является то, с какой чуткостью Франц Кафка напомнил мне однажды анекдот, который привела племянница Флобера в своей переписке. Он гласит: “Не сожалел ли в свои последние годы он (Флобер), что не избрал жизненной стези обывателя? Я почти могу в это уверовать. Когда думаю о трогательных словах, сорвавшихся как то с его губ, когда мы возвращались домой по берегу Сены; мы навещали моих приятельниц, они разыскивали где-то в толпе своих хорошеньких детишек. “Они правы” (“Они в своем праве”), — сказал он, имея в виду тем самым добрый, почтенный семейный очаг”.

События и образы, мысли и поступки людей в произведениях Кафки связаны между собой чаще всего совершенно алогично, словно видения бредового сна, словно клочья мыслей и представлений шизофреника, которые рождаются то в самых простых, то в очень сложно опосредствованных ассоциациях”.

Ассоциативные представления возникают примерно так. Кто-то вошел в пустую комнату... пусто... пустыня... караван покидает оазис... арабы создали алгебру... учитель математики был маленьким лысым стариком... а молодой кудрявый парикмахер и т. д. и т. п. до бесконечности.

Приведенный выше набор образов и понятий не цитата, а только очень огрубленная схема непосредственно ассоциативного мышления, когда одно представление произвольно, случайно порождает другое. Произведения Кафки построены по сходным, но, разумеется, значительно более сложным схемам.

В целом они напоминают необычайные мозаичные витражи, составленные из очень простых и прозрачных элементов-рисунков, в которых красочные детали — то нежно акварельные, то яростно тропически-сочные, то ядовито рекламно-крикливые — хаотически сочетаются с черно-белыми, грязно-бурыми, серыми, белесыми... И все вместе они образуют причудливые картины, пугающие неестественными, неожиданными сочетаниями простых, обыденных вещей, озаренные откуда-то изнутри либо тревожно мерцающим лиловатым свечением бесконечных сумерек, либо зловещим тускло-багровым, медленно тлеющим заревом неведомых огней.

Рассказы и романы Кафки аллегоричны, но не в обычном смысле этого слова; они являются, так сказать, математическими, алгебраическими символами — столько же условными, сколько реальными. Он стремился развивать то, что ему представлялось главным в творческом методе Достоевского, о котором Кафка писал, что тот “впервые превратил мысли и понятия в художественные образы”.

Однако у Достоевского это преобразование было следствием прежде всего необычайно активного проповеднического отношения к действительности. Его образы — воплощения мыслей и понятий — при всей преувеличенности, и в иных случаях даже гротескной заостренности некоторых из них, вырастали в конечном счете из реального мира, были неразрывно с ним связаны. А Кафка, полагая, что наследует, развивает основной метод Достоевского — художника мысли, по существу вырвался за пределы реальной действительности и творил образы, воплощавшие “чистые” отвлеченные понятия, образы, которые становились выражениями страшного, неутолимого отчаяния одинокого человека, оказавшегося лицом к лицу с бесчеловечной, неумолимо враждебной, но почти непознаваемой для него действительностью.

Очень трудно человеку в мире Кафки, очень больно и очень страшно, и он тщетно старается ориентироваться, найти свое место в диком сцеплении непостижимых, неведомых законов действительности, тщетно пытается понять, какие из этих законов действуют в нем самом, воплощены в его сознании и ощущениях.

Перекошенно-выравненные отношения между человеком и Богом, непреодолимость дистанции между ними рациональным образом не могли быть выражены лучше (и потому кажущаяся причудливой форма романа при ближайшем рассмотрении оказывается единственно возможной), чем с помощью магического юмора описанной ситуации, так что небесное, измеренное человеческим разумом, выглядит как нечто благородное и достойное любви, словно этим нечто и господин Кламм (Ананке?) наделен самой богатой меркой, но вскоре язвительно критикуется, критически-умно и критически-глупо, так что поднебесность Замка преподносится при случае даже в высшей степени пренебреж