Литературный процесс 60-х годов: Солженицын, Шаламов, Пастернак, Абрамов

Литературный процесс 60-х годов: Солженицын, Шаламов, Пастернак, Абрамов

Наш век пройдет

Откроются архивы,

И все, что было скрыто до сих пор,

Все тайные истории извивы

Покажут миру славу и позор.

Богов иных тогда померкнут лики

И обнажится всякая беда,

Но то, что было истинно великим.

Останется великим навсегда.

Н. Тихонов

60-е годы с легкой руки Ильи Эренбурга получили название «оттепель». Эта пейзажная метафора точно выразила характер бурного и краткого «исторического межсезонья» с его тревогами и ожиданиями, надеждами и разочарованиями.

Границы общественного явления, названного оттепелью, не совпадают полностью с хронологическими рамками 60-х годов. Она начала формироваться в середине 50-х годов и завершилась к началу 70-х. Оттепель стала периодом постепенного, мучительного и, как теперь видно, непоследовательного высвобождения художественной и литературно-критической мысли от догматических схем и правил нормативной эстетики, от жесткого административного контроля над мыслью и словом. Используя метафорику заглавий книг, написанных в 60-е годы, можно сказать, что это была «трудная весна», «время больших ожиданий» и крутых «ухабов», на которых процесс демократизации споткнулся и начал тормозить уже во второй половине 60-х годов.

После смерти Сталина, в преддверии XX съезда партии (1956), а особенно после того, как стал известен произнесенный на закрытом заседании съезда доклад Хрущева «О культе личности и его последствиях», в общественном сознании возникло ощущение близких благоприятных перемен. «Привычно поскрипывавшее в медлительном качании колесо истории вдруг сделало первый видимый нам оборот и закрутилось, сверкая спицами, обещая и нас, молодых, втянуть в свой обод, суля движение, перемены — жизнь», — так передает настроение тех лет известный «шестидесятник», соратник А. Твардовского по «Новому миру» В. Лакшин. По ассоциации с XIX веком новых авторов и новых героев, пришедших в литературу, стали называть «шестидесятниками», а затем это определение отнесли ко всем, кто не только участвовал в литературном движении тех лет, но и разделял основные идеи и надежды, вызванные оттепелью. Сегодня, осмысливая значение оттепели по прошествии нескольких десятилетий, это поколение нередко называют «последними романтиками».

Изменение общественного климата первыми почувствовали и запечатлели в своих произведениях поэты. Читатели оказались захваченными настоящим лирическим половодьем, в чем современникам виделся глубокий смысл, начало освобождения от мелочной регламентации, поворот к человеку, его внутреннему миру. Художники обратились к эзопову языку намеков и иносказаний, уподобляя процессы, происходящие в общественном сознании, явлениям природы.

Пусть молчаливой дремотой Белые дышат поля, Неизмеримой работой Занята снова земля,

- так описывал «оттепель после метели» Николай Заболоцкий. «О весеннем ликующем ветре,» о звенящих ручьях, о «капелях, сводящих с ума», писал Роберт Рождественский, а Булат Окуджава ощущал себя «дежурным по апрелю».

Эта «лирическая метеорология» (по остроумному определению современного критика С. Чупринина) захватила и прозу. Замелькали названия «Трудная весна* (Валентин Овечкин), «Времена года» (Вера Панова), «Ранней весной» (Юрий Нагибин). Пейзаж стал формой проявления исповедального начала в произведениях, своеобразным аккомпанементом к раскрытию «истории души человеческой». Эту особенность можно увидеть на примере рассказа М. Шолохова «Судьба человека» (1956). Герои произведения и повествователь встречаются в «первый после зимы по-настоящему теплый день», и образ просыпающейся, вечно обновляющейся природы станет символом торжества жизни, преодоления трагедии, символом несгибаемого человеческого духа.

Одним из первых произведений, запечатлевших едва обозначившиеся в духовной жизни тенденции, стала повесть Ильи Эренбурга «Оттепель» (1954). Чтобы понять впечатление, которое она произвела, напомним ироническую характеристику, которую дал А. Твардовский многочисленным произведениям на «производственную тему»:

Гладишь, роман, и все в порядке: Показан метод новой кладки, Отсталый зам, растущий пред И в коммунизм идущий дед, Она и он передовые, Мотор, запушенный впервые, Парторг, буран, прорыв, аврал, Министр в цехах и общий бал... И все похоже, все подобно Тому, что есть иль может быть, А в целом •— вот как несъедобно, Что в голос хочется завыть...(«За далью — даль»)

Литература не могла и не собиралась уходить от проблем, естественно входивших в круг жизненных интересов каждого человека. И в повести Эренбурга тоже есть завод, инженеры, работающие над новыми проектами, даже буран, поваливший наспех построенные бараки. Но в 60-е годы внимание авторов сосредоточивается не на вопросах производства, как это было прежде, а на конфликтах нравственно-этических. Человек переставал восприниматься как «винтик», производственная функция, как «рычаги» (так подчеркнуто полемически назвал свой рассказ Александр Яшин). Происходило новое открытие обыкновенных и, казалось, забытых литературой человеческих чувств: любви, жалости, страдания, недовольства собой, разочарования. Эренбург настойчиво подчеркивал в своей повести мотив «оттаявшего сердца», которое наконец-то по-настоящему забилось после «заморозков».

Нельзя не отметить усиления внимания литературы к быту, к деталям повседневной жизни.

Внимание, отключите Adblock

Вы посетили наш сайт со включенным блокировщиком рекламы!
Ссылка для скачивания станет доступной сразу после отключения Adblock!

Скачать