Алексей Курбановский "Мертвая рука". Некрофизика и метафизиология в творчестве Михаила Шемякина.

Алексей Курбановский "Мертвая рука". Некрофизика и метафизиология в творчестве Михаила Шемякина.

АЛЕКСЕЙ КУРБАНОВСКИЙ МЕРТВАЯ РУКА Некрофизика и метафизиология в творчестве Михаила Шемякина В конце 1995 года ряд выставок художника М.М.Шемякина состоялся на крупнейших экспозиционных площадках обеих российских столиц: его живописные, графические и скульптурные произведения были представлены в С.-Петербурге — в Центральном выставочном зале (Манеже) и Эрмитаже, а в Москве — в Третьяковской галерее и Большом театре. Это знаменовало определенную нравственную победу автора: тридцать лет назад он участвовал в разгромленной властями предержащими самодеятельной выставке в Растреллиевской галерее Зимнего дворца. В 1971 году Шемякин вынужденно покинул СССР и обосновался в Париже, а с 1981 года живет в Нью-Йорке, пользуясь и коммерческим, и критическим успехом. Михаил Шемякин (р. 1943), один из наиболее заметных “артистических диссидентов”, начинал свою творческую карьеру в Ленинграде. В конце 50-х он учился в средней художественной школе при Институте имени И.Е.Репина, а в 60-е годы вместе с живописцами О.Лягачевым, В.Ивановым, О.Есауленко, А. Васильевым, А. Макаренко создал группу “Санкт-Петербург”, разработав метод и программу “метафизического синтетизма”1. В сочиненном ими манифесте утверждалось искусство высокой духовной интенсивности, обладающее сложным символическим “посланием”, ориентирующееся на вечные, сакральные ценности: “Икона есть наиболее полная и совершенная форма откровения Красоты в мире, — декларировали художники. — Все усилия метафизических синтетистов направлены к созданию новой иконической живописи. От картины — к иконе”2. Обращение к иконе в условиях советской действительности рубежа 60-70-х годов было, разумеется, свидетельством философско-эстетического “вольнодумства” — но и отраженьем определенного типа артистического дискурса. Оно вписывается в общий “ретроспективизм”, интерес к архаическим и “модифицированным” стилям — так называемое “искусство памяти”, возникшее как реакция на угрюмо-напыщенный пафос “сурового стиля” 60-х годов, который к тому времени приобрел официальный статус 3. Вспомним, что по самому определению древнерусская икона есть воплощенный Логос, она демонстрирует примат сверхчувственного Слова над изображением, Идеи — над способностью художника выразить ее. Подобный “логоцентрический” подход представляется свойственным всему творческому мышлению М.Шемякина, диктующим как сюжетику произведений, так и формальные особенности его стилистики. Во вступительной статье к каталогу московской выставки Шемякина, состоявшейся в 1989 году, профессор Сан-Францискского университета Жан Одижье писал: “...Его ‘мгновенная импровизация’ — это развивающийся диалог между линией, только что проведенной и той, что вот-вот появится. При всем при этом импровизация линий контролируется и направляется общим замыслом; то, что получается в результате, отражает, по словам самого художника, ‘ни с чем не сравнимое интеллектуальное переживание’. В ‘Диалогах’ Платона Сократ, неотступно следуя логике дискуссии, остается тем не менее ее направляющим элементом.”4 Запомним и уровень философских ассоциаций, и как бы мимоходом подчеркнутый критиком логоцентризм: в самом деле, Шемякин-художник неизменно рассказывает, “проговаривает” свои вещи, полагается на утонченные литературные аллюзии. В цитированной выше теоретической работе “метафизические синтетисты” неодобрительно отзывались о сюрреализме, упрекая последний в “инцестуозном привнесении натуралистического принципа в воображение”5. И тем не менее, многое в искусстве Шемякина заставляет вспомнить о Сальвадоре Дали, “подпольном кумире” отечественной интеллигенции 70-х годов: и напыщенная холодность интеллектуального анализа, и сюрреалистические приемы построения образа (“эстетика мягкого”, сращение одушевленного с неодушевленным, фотографическая точность деталей при гротесковости целого), и декоративность условного цвета. Немаловажно и сходное отношение к слову: С. Дали утверждал, что его картины манифестируют “космическую оральность”. Причем для мэтра международного сюрреализма оральность означала не столько логоцентризм, литературность, сколько съедобность: “Красота должна быть или съедобной, или никакой”, — заявлял тот6. “Съедобность” заметно проявляется и у Шемякина: тут и ранние натюрморты с сырами и лимонами (1976-78), и как бы засахаренные, облитые цветной глазурью “Трансформации” (1981-82), и мясники с распластанными тушами (1986-87). Словно бы проговаривая, “обсказывая” свои произведения, художник делает их еще и пригодными для пищеварения. Произведения Шемякина как “зафиксированное слово” эквивалентны письму. Вновь обращаясь к Платону, можно вспомнить, что как раз анализируя диалог “Федр”, Жак Деррида пришел к интересному выводу: письмо “незаконный сын” говорящего, “желание письма выявляется, определяется и обличается как желание сиротства и отцеубийственного ниспровержения”7. Отсюда можно заключить, что и диссидентская активность Шемякина, его борьба с тоталитаризмом была как бы восстанием против удушающей свободу творчества “власти Советского Отца”; аналогично, и формальную дерзость художника, его трансгрессивный пафос допустимо вывести из бунта против “отцовского авторитета”, воплощенного в условных, конвенциональных правилах “грамотно написанной картины”, “крепко сконструированной” фигуры или формы. Сам Михаил Шемякин в числе живописцев, оказавших на него влияние, называет П.Брейгеля (Старшего), И.Босха и Ф