Паханы и пацаны

Язык развивается… Эта банальная мысль тут же обычно обрывается и замирает. Почему-то считается, что язык, в основном, развивается сам по себе, обладая мистической и мифической субъектностью. Считается также, что он вбирает в себя другие языки за счет коммуникаций, в наш век все более технических. Ну, и, конечно, язык формируют поэты и писатели, профессионалы слова.

Однако вклад этот удивительно мал. Величайший русский писатель Федор Михайлович Достоевский сочинил всего одно слово – "стушеваться", чем очень гордился. Гений Пушкина был направлен не на новое слообразование, а на формирование русского литературного языка как русского, а не как кальки, костылей и протезов немецкого, французского или греческого, что было между ним, Пушкиным и протопопом Аввакумом, практически почти 150 лет кряду!

Всякие подвижки в языке вызывают ярость и улюлюканье со стороны ревнителей языка. Это очень странно – лингвисты и филологи, педагоги и исследователи, относящие себя к ревнителям языка, первыми ополчаются на поновления языка и одновременно гордятся его динамичностью и тем, что "язык развивается".

Вот, например, цитата из М. Горького (статья "О языке" из книги "О литературе", стр. 142, М., Гос. изд-во худ. лит-ры, 1935): "С величайшим огорчением приходится указать, что в стране, которая так успешно – в общем – восходит на высшую ступень культуры, язык речевой обогатился такими нелепыми словечками как, напр., "мура". "буза". "волынить", "шамать", "дай пять", "на большой палец с присыпкой", "на ять, и т.д. и т.п."

Ему вторит другой авторитет – Федор Гладков (здесь под "авторитетом" понимается и то, что принято в реальном современном русском языке и что синонимично словам "пахан" и "вор в законе"): "В нашем социалистическом обществе еще не вытравлена зараза сквернословия…Особенно тяжело, когда изощряются в подборе скверных слов, не стесняясь уличной толпы, подростки – школьники и ремесленники." ("Об одном позорном пережитке", "Литературная газета", 22 мая 1952).

Сам по себе язык не может развиваться. Его развивают. И основную роль в развитии языка играют дети.

Историческая функция детей в формировании языка замечена давно:

"В скандинавских языках век викингов является, очевидно, периодом, породившим наиболее значительные лингвистические изменения. Но если я прав, то причина этого не в героическом характере эпохи и не в бурном росте самоуважения и самоутверждения, как это иногда отмечали. Более прозаическая причина заключается в том, что мужчины отсутствовали, а женщины были вынуждены заниматься иными делами, а не языковым воспитанием своих детей. Я также склонен думать, что та непревзойденная быстрота, с которой, в течение последних ста лет, вульгарная речь английских городов отошла от языка образованных классов… имеет своим естетвенным объяснением беспримерно бедственное состояние детей промышленных рабочих в первой половине прошлого века." (O. Jespersen – Language, its Nature, Development and Origin//London, 1934, p. 261).

Предоставленные сами себе и стихиям свободного существования, дети, как голодные волчата, начинают хватать любые языковые куски, заглатывают любое, вовсе не страдая несварением желудка (или языка?) и при этом неподражаемо свободно занимаясь словобразованием и даже грамматическими инновациями.

В течение 20-го века русский язык трижды попадал в серьезные кризисные ситуации, породившие три мощных волны развития.

Первая связана с Первой мировой войной, революцией 1917 года и последовавшими за ней гражданской войной и разрухой.

Период не только решительного забвения классического русского языка 19-го века, слегка подернутого дымкой и флером декаданса "серебряного века", но и время мощнейших струй новых слов и грамматических поновлений. Вся р-р-р-революционная грамматика, стилистика и лексика внедрялась в русский язык не только и не столько вождями революции (что в условиях примитивных и далеко не повсеместных средств массовой информации было невозможно), сколько троцкийюгендом ЧОНа, ВЧК-ГПУ, Красной армии и агитпрома: малолетними революционерами, голиковыми-гайдарами и бумбарашами. Без этих бумбарашей, беззаветно преданных аббревиатурам и калькам с немецкого книжного, мы бы не имели сегодня в своем лексиконе (а, стало быть, и в реальности) Госплана, колхозов, комсомола, пионеров, интернационализма, коммунима, социализма и ЧЗГИГУ -- чувства законной гордости и глубокого удовлетворения (типично немецкая манера словообразования).

Не менее мощной, но иной струей развития языка стала его криминально-хулиганская демократизация. Эту лингвистическую волну внес класс беспризорников, по численности вполне сопоставимый с классом пролетариев или прослойкой интеллигенции: по сведениям БСЭ (т.У, стр. 786, 1927) их было в 1922 году до 7 миллионов или около 5% всего населения страны. Добавим – социально весьма активными и мобильными процентами.

Именно тогда возник, как мне кажется, уникальный феномен смеси жаргона ( "секретной" речи закрытых обществ и групп) со сленгом – принципиально открытой речи самовыражения. Этот феномен – русская феня, с одной стороны, доступная, естественная и общеупотребительная речь всех слоев общества, с другой стороны – язык, сделавший всю страну закрытой, за железным з