Цензоры и порнография в России сто лет назад

Бенжамен Гишар

В начале XX века общей чертой европейских стран можно считать особое пристрастие к эротике и порнографии. Против засилья сексуального вопроса в публичных дискуссиях выступали представители различных общественных институций и религиозных конфессий, политические деятели, публицисты самого разного толка. В 1910 году в Париже французским сенатором Р. Беранже был проведен Международный конгресс по борьбе с порнографией. В ходе этого конгресса многие европейские правительства приняли международное соглашение, которое должно было координировать действия соответствующих ассоциаций в борьбе против распространения непристойных изданий. Однако вопреки обещаниям международного сотрудничества и мобилизации представителей государственной власти, текст соглашения был обречен на неэффективность, так как еще в ходе подготовительных работ делегаты отказались дать общее определение термину «порнография».

Споры по поводу репрезентации сексуальности, волновавшие Россию, в частности, в 1905-1917 годах, вписываются, таким образом, в общеевропейский контекст публичных дискуссий о необходимости контролировать распространение порнографической литературы во имя здоровья нации[i] [1]. Но эти споры о порнографии в разных странах отвечали различным политическим и социальным концепциям и следовали различной логике, о чем умалчивали участники международной конвенции 1910 года, обходя стороной проблему точной дефиниции правонарушения. Публицист А. Изгоев, комментируя увеличение случаев нарушения добрых нравов в печати, уже в 1908 году с иронией замечает: «Если какой-нибудь иностранец посмотрел бы те повести и рассказы, которые признаны "порнографическими" […] он пришел бы в удивление: […] вы преследуете сравнительно невинные рассказы о том, как племянник изнасиловал тетку, женщина - мужчину, гимназист - гимназистку, в то время как у вас совершенно спокойно существуют и даже процветают специальные издательства, открыто поставившие целью распространение порнографии под видом научных, художественных, медицинских книг и т.д.»[ii] [2]. Различия между законодательствами европейских стран в области порнографии состояли не столько в юридическом и уголовном определении «порнографии», сколько в способах применения этого понятия в конкретных случаях.

Наподобие 1001-й статье российского уголовного уложения 1881 года, осуждавшей всякого, кто «будет тайно от цензуры печатать и распространять […] сочинения, имеющие целью развращение нравов, или явно противные нравственности и благопристойности, или клонящиеся к сему соблазнительные изображения», различные тексты, использовавшиеся в Европе, при описании преступления делали упор на безнравственность текстов, их публичное распространение и намеренность нарушения[iii] [3]. Можно отметить и различие в том, какая именно власть была призвана судить о непристойности публикации. После 1905 года, когда карательная цензура пришла на смену предварительной, действовавшей до этого, определение того, что есть порнография, в России превратилось в сложную процедуру с непредсказуемым исходом. В этой процедуре принимали участие государственный аппарат, с одной стороны, и общественное мнение, с другой. Это взаимодействие делает необыкновенно сложным понимание логики борьбы с порнографией. Именно об этом говорит Изгоев, обличая парадокс цензуры, которая сочетает гнет и вседозволенность, которая пользуется аргументом непристойности для дестабилизации печати, но терпит непристойные публикации.

Исследование выступлений цензуры, правосудия и прессы помогает понять сложность представлений о непристойности в России начала ХХ века. Анализ разбирательств по таким делам выявляет сущность представлений о порнографии и скандальности в гораздо большей степени, чем абстрактная формулировка уголовного уложения, так как «подстрекание к разврату» в понимании той эпохи было определяемо не столько содержанием произведения, сколько способом его распространения.

Изучение архивов Главного управления по делам печати за 1906-1912 годы позволяет отыскать след 236 публикаций непериодических изданий, которые преследовались комитетами Санкт-Петербурга и Москвы по статье 1001 уголовного уложения[iv] [4]. Разнообразие характера и происхождения текстов, обвиненных властями в непристойности, кажется поразительным. Если классифицировать эти тексты по жанрам, то можно выделить сборники неприличных рассказов и песен, медицинские издания, посвященные вопросам секса (широкое распространение которых внушало особый ужас властям), а кроме того, большое число больших и малых произведений, относящихся ко всему спектру изданий этого времени, начиная с бульварных публикаций и кончая передовыми произведениями литературы, помещение которых в разряд неприличных требует особого анализа.

В списке изъятых публикаций мы находим достаточно большое количество небольших дешевых иллюстрированных сборников с вызывающими названиями, как, например: «Будуар», «Петербург ночью», «Пикантный смех!» и т.п. Кроме того, встречается множество фривольных рассказов, переведенных или якобы переведенных с французского, что добавляло эротический оттенок, подчеркнутый подзаголовками: «Парижский роман» или «Дневник праздной женщины». Судебные инстанции следовали мнению цензоров и предписывали уничтожение сборников, в которых использовались слово «проституция» или различные метафоры, обозначавшие половой акт, а на самых неприличных иллюстрациях женщины изображались за туалетом или в одном корсаже. Вмешате