Культура кочевников Евразии

По мнению ряда историков, одной из главных проблем всемирной истории является предполагаемый конфликт между «цивилизацией» и «варварством». Американский историк У. Джонс пишет: «Зародившись впервые на Дальнем Востоке, цивилизованное общество существовало параллельно с другими, отличавшимися от него социальной организацией и уровнем развития культуры. Эти «другие» общества цивилизованный человек называл «варварскими», а их народы — «варварами». С одной стороны, в ходе дифференциации культуры возникали земледельческие общества, город, техника ирригации, монументальная архитектура и письменность, с другой — существовали общины охотников и пастухов, которые, хотя иногда и соединяли пастушество с элементами земледелия, в целом занимались скотоводством и вели кочевой образ жизни. Скифы и турки на Ближнем Востоке, арии, хунну в Восточной Азии, кельты, германцы и гунны в Европе — всех их, как конных кочевников, причисляли к «варварам».

Однако несмотря на то что общепринятым признаком «варварских» обществ являлась их полная или частичная принадлежность к экономике кочевого скотоводства, «варвар», как таковой, был скорее «не исторической реальностью, а мифическим образом» (У. Джонс). Следует считать бессмысленными споры о том, можно ли считать кочевые культуры цивилизациями. Кочевые цивилизации возникали, вбирая в себя порою весьма значительные земельные, экономические и человеческие ресурсы, затем распадались. И снова возникали под действием экономических и исторических законов, а также фактора времени, через призму которого эти законы проявляли свою силу.

В истории человечества наблюдается взаимодействие, зачастую столкновение между цивилизациями земледельцев и кочевников, когда пересекались два разных вида жестокости — вооруженное насилие кочевников и гражданский эгоизм оседлых. Цивилизация земледельцев — это города, дороги, государственный аппарат, более разнообразное и полноценное питание, крепостные стены, пехота. Цивилизация кочевников — стойбища, тропы, племенная солидарность, невозможность наесться досыта, главным образом белковое питание и животные жиры, бесконечные расстояния, тесное общение с животными, и прежде всего с лошадью. Мирным и относительно процветающим оседлым народам кочевники представляются людьми жестокими, скрытными, бесчеловечными, у них нет веры, они носители мрачных адских культов. В глазах кочевников оседлые безвольны, изнежены, растленны, крайне сластолюбивы, в общем — недостойны тех благ, которыми обладают. Поэтому было бы справедливо, чтобы блага эти перешли в руки более сильного.

Вполне естественно, что на евразийском континенте, где на севере — непроходимая тайга и негостеприимные пространства ледяного безмолвия, на западе — Римская империя, на Востоке — Китай, а на юге — Персия, связующее звено между этими двумя империями, от кочевников пытаются отгородиться римским оборонительным валом и Великой китайской стеной. В пределах этих фортификационных сооружений, в центре этого исторического космоса находится особый мир «варваров» или конных кочевников. Несмотря на кажущуюся монолитность, данный мир переменчив. Он имеет свою экономику, которая кажется «горожанам» почти нищенской, свои исполненные гордости традиции, свою шаманскую культуру, свое причудливое отношение к более рафинированной цивилизации. Она их манит, но в то же время вызывает презрение.

Мир кочевой культуры столь же целен, сбалансирован, по-своему замкнут, как и любой другой. Он един и многообразен в одно и то же время, о чем свидетельствует этническая мозаика Великой Степи с ее общими чертами, свойственными всем евразийским кочевникам. Эти черты прослеживаются прежде всего в хозяйстве и быте, основанном на бережном отношении к богатствам природы. В свою очередь это ограничивало прирост населения, ибо стимулировалась детская смертность и межплеменные войны.

Современному европейцу и то и другое кажется дикой жестокостью, но «в ней есть своя логика и строгая целесообразность» (Л. Гумилев). Ведь в случае присваивающего хозяйства определенная территория может прокормить определенное количество людей, входящих в геобиоценоз как верхнее, завершающее звено. Чрезмерный прирост населения ведет к истощению природных ресурсов, а попытки расселения — к жестоким войнам, ибо свободных угодий нет. Переселение же в далекие страны с иными природными условиями тем более сложно потому, что скоту трудно, а то и невозможно там адаптироваться. Следовательно, остается только самоограничение прироста населения, а это легче всего делать с новорожденными.

Зимой ребенка бросали в снег, а затем кутали в тулуп: если он оставался жив — вырастал богатырем. Юношей посылали в набег на соседей: убьют — новый вырастет, привезет добычу — станет героем. Девочкам было труднее: уход за ними в детстве был еще хуже, а потом кроме смерти их подстерегала неволя. В силу этого равновесие населения с кормящей природой не нарушалось, боеспособность кочевых племен была высокой. К тому же культурные достижения соседей перенимались с тем отбором, который позволял кочевникам остаться самим собою. Последнее было существенно, ибо рядом со степью находился воинственный Китай. Поскольку численность населения оставалась стабильной, постольку сохранялись природные ресурсы степей. Это «отнюдь не неполноценность народов, будто бы не способных к прогрессу, — подчеркивает Л. Гумилев, — а оригинальный способ этнического существования, не похожий на привычные нам, но отвечающий потребностям самих кочевников».