Культура и религия

Культура как фактор национальной безопасности России

Пётр Алексеевич Николаев

Внутри культуры происходит постоянный диалог - между ее различными видами. Иногда все они вступали в диалог с религией, признавая тем самым ее большую автономность. Но чем сильнее декларировать самостоятельность религии и особенно ее специфической хранительницы - церкви, тем очевидней выводится религия за пределы культуры в общепринятом смысле, тем менее продуктивным становится названный диалог. Этим, как правило, пользовалась власть, беря церковь под свое политическое влияние.

Так осуществилась секуляризация русской церкви при Петре Первом. Последствия оказались губительны для русского православия. Его церковные служители стали, по существу, частью придворного сообщества и проводниками царской политики. После убийства царя Петра III, совершенного при одобрении его супруги Екатерины, президент Синода Димитрий направил ей одобрительное послание и получил - как дворянин - в благодарность тысячу крепостных душ. Впоследствии целое столетие церковь демонстрировала свою преданность власти самыми разнообразными способами.

До сих пор говорят о конфликте Льва Толстого с церковью, где, якобы, последняя действовала самостоятельно, без постороннего давления. На самом деле, отлучая великого писателя от церкви, синод угождал власти, с которой Л.Толстой к тому времени уже энергично конфликтовал.

В.Розанов, разумеется, прав, говоря, что Толстой был не вполне объективен по отношению к церкви: он не оценил ее заслуг в воспитании праведничества и веры в христианине. Правду Толстого Розанов признает, когда тот критикует церковь за неспособность (да и нежелание) церкви воспитать в русском народе любовь к труду. Со своей стороны философ и писатель осуждает церковь за отсутствие эстетического вкуса и знания, когда церковнослужители поверхностно судили о художественном даровании.

Следует добавить: церковь отнеслась (да до сих пор относится) к Толстому неблагодарно, ибо она в двадцатом веке именно благодаря писателю избавилась от назойливого и, в сущности, аморального обещания верующим рай на том свете. Эта предлагаемая "сделка" - веди себя хорошо на земле и получишь пропуск в рай - оскорбительна для верующих, это унижающее их неверие в их бескорыстие.

В двадцатом веке диалог между культурой и религией не состоялся по общественным и политическим причинам, породившим у светской и религиозной интеллигенции страх. Поэтому писатели и художники не пытались заступиться за гонимых и уничтожаемых священников, предотвратить разрушение храмов. А позднее и церковь, естественно, ничего не стала делать, чтобы помешать политическому "конвоированию художественной культуры, "коллективизации" культурных форм деятельности.

Инерция этого разъединения дошла до наших дней. Церковь радуется, скажем, хуле по адресу все того же Толстого. Стоило прозаику В.Крупину отказаться от толстовской премии, объявив при этом гения русской прозы вероотступником, проклятым Иоанном Кронштадским, как современный литератор, относящийся к сообществу писателей-"деревенщиков", стал преподавателем духовной академии при Московской патриархии.

Современная церковь больше любит власть, чем деятелей культуры и по идеологическим, и по меркантильным мотивам: власть дает немалые возможности для материального благополучия (в частности, отбирать у культуры ее собственность: здания музеев и т.п.), культура не дает ничего, у нее нет льготного таможенного права, милого сердцу церковных хозяйственников, а главное, все время твердит о каком-то объединении, даже межконфессиональном, что уж совсем не с руки русскому православию.

Жив дух той церкви, которую более полутораста лет назад осуждал П.Чаадаев, жаждавший вхождения России в европейский мир, чему препятствовали наши иерархи.

Конечно, некий изоляционизм существует и в западных христианских конфессиях, которые слишком увлекаются самолюбованием и спорами с другими течениями. Даже известный литературовед-теолог, преданный православию, С.Аверинцев говорит: христианство занималось или обличением других, или апологией себя, "объяснялось" со всем миром и с самим собой. "Недаром "боевой", т.е. динамичный, анититрадиционализм и атеизм явился на почве, подготовленной христианской традицией".

Так не может ли возникнуть вражда к идеям объединения, к экуменизму, к атеизму на новом историческом витке человеческого сознания? Нет ли нравственного греха у церкви, подхалимски твердящей старую формулу "Власть от бога" и буквально, примитивно иллюстрирующей ее? (Московская патриархия первой одобрила в 1994 году войну в Чечне)?

А что в экуменизме плохого? Конечно, объединение объединению рознь. В истории человечества, вообще говоря, трудно найти противника объединения людей. Почти каждый лидер декларировал единство не только внутри того образования, которое он представлял (государство, партия, профессиональный цех, творческая группа и т.п.), но и за его пределами. Известно, однако, что слово может иметь разное значение. Так и призыв к объединению на практике мог стать и становился формой трагического разъединения.

Будучи способны удержать своих последователей с помощью веры и страха, такие религии становились центрами политической власти. А уж в этих условиях им легко было стать объединяющими факторами в войнах против других народов.

Так совершался поворот от теор