Сон Обломова

Андрей Репин

Первое впечатление, которое производит на читателя герой романа И.Гончарова «Обломов», — это впечатление лени, неподвижности, скуки. Тем разительнее перемена тона в начале девятой главы романа «Сон Обломова»: “Где мы? В какой благословенный уголок земли перенёс нас сон Обломова? Что за чудный край!” До девятой главы «Обломов» казался сатирой на “лишнего человека” — и вдруг в девятой главе — взлёт к высокому, эпически размашистому слогу. Где ещё мы можем найти подобные стилистические перепады, с резким переходом от сатиры к эпической торжественности? Прежде всего в поэме Н.В.Гоголя «Мёртвые души», в финале первого тома, когда сатирический смех вдруг переходит в таинственно-патетическое вопрошание: “Русь, куда ж несёшься ты? дай ответ. Не даёт ответа”. И в «Мёртвых душах», и в «Обломове» происходит своего рода чудо. В «Мёртвых душах» “прозаическая” бричка Чичикова стремительно и неожиданно превращается в волшебную “птицу-тройку”. В «Обломове» столь же неожиданно выясняется: место рождения “скучного” героя — волшебная страна.

Вместе с тем что-то в этой волшебной стране напоминает нам о страхах, что сеют в обывателях города Калинова Феклуша и Кабаниха из «Грозы» А.Н.Островского. Жителей Калинова пугают “некто лицом чёрен” и “люди с пёсьими головами”. Примерно такие же представления о мире передаются из поколения в поколение обитателями Обломовки: “За Питером живут французы или немцы, а далее уже начинался для них, как для древних, тёмный мир, неизвестные страны, населённые чудовищами, людьми о двух головах, великанами; там следовал мрак — и, наконец, всё оканчивалось той рыбой, которая держит на себе землю”. И для калиновцев, и для обломовцев за пределами их тесного мирка начинается страшный мир, полный тёмного, угрожающего волшебства.

Что же роднит «Мёртвые души», «Грозу» и «Сон Обломова»? Мир сказки — с его светлой и тёмной сторонами. Светлое чудо (превращение чичиковской брички в “птицу-тройку”) и тёмное колдовство (превращение в сознании обитателей Калинова поезда в змея) — и то, и другое отсылает к сказке.

Вот и во «Сне Обломова» за околицей деревни начинаются чудеса — светлые чудеса народного воображения и тёмные чудеса мертвящего суеверия. Одно незаметно переходит в другое — так, что трудно провести грань между добром и худом. Вот стоит избушка Онисима, а попасть в неё можно, только если “упросить её стать к лесу задом, к нему передом”. Это добрая сказка, но тут же, за ближайшей канавой, начинается страшная сказка. Маленький Обломов только хочет добраться до березняка “не кругом, а прямо, через канаву, как испугается: там, говорят, и леший, и разбойники, и страшные звери”. По этой канавке проходит граница между светом и тенью: поближе к дому маленького Обломова — радостное чудо, подальше — сказочная жуть.

Обитатели Обломовки воспринимают мир без счёта и мер. Для них есть только свой дом, а далее воображение обломовца сразу перепрыгивает в небывалую даль — ту, что “за тридевять земель”. Там, “в некотором царстве-государстве”, грезится всё та же Обломовка, но только преображённая. Реальная Обломовка — это только первое приближение к обломовской сказке; долгими вечерами няня рассказывает маленькому Илюше “о неведомой стране”, где нет ни ночей, ни холода, где всё совершаются чудеса, где текут реки мёду и молока, где никто ничего круглый год не делает, а день-деньской только и знают, что гуляют всё добрые молодцы, такие как Илья Ильич, да красавицы, что ни в сказке сказать, ни пером описать”.

Прелесть обломовской сказки в том, что она проникнута любовью. В Обломовке — всё любовь, всё поэзия: “Небо там, кажется, напротив, ближе жмётся к земле, но не с тем, чтоб метать сильнее стрелы, а разве только, чтоб обнять её покрепче, с любовью”. В гармонии с любящей матерью-природой — образ “маменьки”. Как “мать сыра земля” заботится о тех, кого она приютила, так печётся и “маменька” о своём сыне: “Мать осыпала его страстными поцелуями, потом осмотрела его жадными, заботливыми глазами…” Сын же отвечает ей горячей взаимностью — и тот взрослый Обломов, который спит и видит сон, и тот маленький Обломов, который снится ему: “Обломов, увидев давно умершую мать, и во сне затрепетал от радости, от жаркой любви к ней: у него, у сонного, медленно выплыли из-под ресниц и стали неподвижно две тёплые слезы”.

Но вместе с тем в обломовской сказке есть сковывающий страх, боязнь всего нового, незнакомого. Есть также тупая неподвижность и всё то, что соответствует русскому “авось”. Обломовка напоминает заколдованное царство, где всё погрузилось в сон. Напряжённая, полная исканий жизнь человечества не касается её. Еда и сон — только этим и ограничивается тамошняя жизнь. Человек там во власти вековой скуки и лени.

И эту высокую любовь, и эту лень находим в русских сказках. По словам философа Е.Н.Трубецкого, есть в них влечение “к неумирающему добру, к вечной красоте, к той светлой запредельной полосе, где не заходит солнце”. В них русский человек находит “ту чудесную силу, те могучие крылья, которые уносят его прочь от житейской низменности, ту магию, которая превращает его из жалкого дурака в сказочного красавца”. Такова возвышающая сила сказок.

Но, с другой стороны, в русских сказках, по мнению Трубецкого, преобладает пассивное начало: “В ней сказывается настроение человека, который ждёт всех благ жизни свыше и при этом совершенно забывает о своей, личной ответственности… Это прелестная поэтическая грёза, в которой русский челов