Герои Чевенгура Платонова

Роман Андрея Платоновича Платонова «Чевенгур» непрост для чтения и труден для понимания. Сложность его в том, что перед читателем эта книга вначале предстает как множество отдельных эпизодов, мотивов, даже фраз, и нелегко ответить на простой, казалось бы, вопрос: о чем, собственно, написано платоновское произведение? Вначале перед нами что-то вроде «романа воспитаниям, и мы вправе ожидать, что стержнем сюжета явится история жизни и формирования личности Саши Дванова. Однако затем история героя, динамика его биографии уступают место мотиву движения в пространстве — перемещениям, странствованиям персонажей: роман приобретает черты «путешествия». Наконец, дорога словно кончается: она приводит в Чевенгур; перед нами возникает утопия (или антиутопия), в которой так или иначе скрещиваются судьбы и дороги всех главных героев. Но и это еще не конец. Вновь является дорога — только дорога эта, двигающаяся, как нам казалось, все время вперед, на самом деле описала круг. За утопией открывается «время детства», и один из главных героев, Александр Дванов, решает остаться в детстве навсегда, а второй — Прокофий Дванов, ничего не зная о решении старшего брата, отправляется искать его, словно начиная тем самым новый круг странствий… Удивительные герои Платонова. Они словно из стекла: силуэты, контуры, которым недостает «плоти», например, внешности, портретов; их трудно представить воочию. Будто в царстве теней, в царстве мертвых (а все-таки существующих, ибо душа живет) лежит путь Александра Дванова. Платонов создал роман, словно преломленный сквозь призму дантовской «Божественной Комедии». Здесь есть свой «ад» — мучительное безвременье; свое «чистилище» — полоса братоубийственных «экспериментов»; «рай» — Чевенгур: не очень-то похожий на рай, но кто же достоверно знает, каким ему полагается быть? В то же время «конец света» в «Чевенгуре» — это еще не конец романа. Стихия странствования побеждает. Герои возвращаются к истокам. Вечными сказываются лишь вопросы о вечности… Оттого, видимо, платоновские герои так много рассуждают —думают и говорят. Интересно, что говорят словно одним голосом: если наугад взять какую-нибудь фразу, то о том, кому она в романе принадлежит можно догадаться по предмету речи, сюжетному контексту, но не по стилю самой фразы» Стиль — общий для всех; одновременно корявый и афористически изысканный. Причем это относится не только к персонажам, но и к повествователю «Чевенгура»: он хотя и ведет сюжет, однако его голос в общем диалоге зачастую не более авторитетен, чем любой другой. Недаром повествователь с такой легкостью «усваивает» обороты речи героев, или, скажем, «отдает» им свои собственные. Даже описания у Платонова — «замаскированные диалоги».

И, наконец, самое, пожалуй, странное. Непонятно, как сам автор относится к тому, что изображает. События одновременно страшны и смешны, ситуации жизненны до абсурда, герои сплошь и рядом противоречат сами себе — все это рождает сложное эмоциональное впечатление, которое выразить непросто. М. Горький назвал платоновское отношение к героям «лирико-сатиричееким. Кажется, Горький был прав. Во всяком случае, одна нота нескончаемо сквозит в этом грустноватом длинном диалоге — так сказать, «вопросительная» нота. «Чевенгур» — роман Вопрошания.

По Платонову, человек живет в мире, как бы сотворенном им самим; но в каком соотношении «сотворенный» мир находится с реальным, объективным? И что такое вообще объективный мир: возможно ли проникнуть за грань человеческого опыта? Если каждый из людей живет в «собственном» мире, то как же эти индивидуальные картины мира «стыкуются» — образуют ли они нечто цельное, может ли опыт стать коллективным, иными словами, возможно ли людям вообще понимать друг друга?

В «Чевенгуре» Платонов трагически обнажает проблему неполноты любого познания, освоения мира человеком. Роман нельзя прочитать только как картину реального исторического периода или только как миф: платоновское миропонимание воплощено в двойственности каждого мига жизни: сквозь исторические факты просвечивает хаос, логика едва ли не растворяется в абсурде. Крайности взаимопроникают, не смешиваясь. И всякое слово о мире справедливо лишь отчасти. Оттого и возникает впечатление, что страдают не только персонажи, но и сам язык платоновской прозы от невозможности «выговориться».

Что же касается социальной принадлежности героев Платонова, то там, где этому в романе придается слишком большое значение, всегда возникает трагическая путаница: «бандит», появляющийся перед Двановым в Черной Калитве, до удивления похож на «обыкновенного» крестьянина, «едва ли богатого»; определить, кто «буржуй», а кто «полубуржуй» для чевенгурских коммунистов затруднительно, и они находят максимально простой выход — расстреливают всех подряд. Абсурдно выглядит слово «прочие», употребляющееся в качестве социальной характеристики. Гораздо важнее оказывается такой, например, признак, как сиротство: человек в романе предстает как сирота, «извергнутый природой», покинутый предками и вынужденный постигать смысл бесконечного мира и собственного существования — «сам себя делать». Главные платоновские герои как бы деклассированы, напоминают скорее «люмпенов», нежели людей определенного социального статуса.

Подобно тому как инстинкту традиционно противопоставляется рассудок, «естественному» человеку в романе противостоит тип, воплощающий «сознательное», рациональное отношение к миру. То обстоятельство, что персонажи «Чевенгура» (Достоевский, Че