Судьба интеллигенции в революции на примере романа А. Фадеева «Разгром»

Читая роман А. Фадеева «Разгром», невольно задумываешься, кто больше нужен России: думающий, образованный, много знающий и понимающий человек или же беспрекословный исполнитель чужой воли.

Во все времена по-настоящему талантливым и умным людям в нашей стране всеми силами преграждали дорогу. Создается впечатление, что Россия намеренно хочет оставаться последней среди других стран. Сколько великих ученых было подвергнуто жесточайшим репрессиям уже в советские годы, какой величайший умственный потенциал был уничтожен в сталинских лагерях!

Безусловно, тоталитарному механизму нужны были люди-винтики, не смеющие поднять головы. Но и в наши дни, когда, казалось бы, Россия встала на путь демократизации, проблема интеллигенции, на мой взгляд, осталась одной из наиболее острых. Желая разобраться в ней, я перечитываю роман Фадеева «Разгром», в котором автор на примере гимназиста Мечика, быть может сам того не желая, затрагивает эту проблему и показывает весь трагизм ситуации, пытаясь высмеять сословие «чистеньких».

Павел Мечик, едва оперившийся юнец, устремился к романтике революционной борьбы. Он и подумать не мог, что революция — это желание кучки авантюристов сыграть на людских страданиях или (как это было в случае с персонажем романа) на наивном детском романтизме. Мечик весьма смутно представлял, что его ожидает, но в каждой его «жилке играла шумная кровь, хотелось борьбы и движения». Он видел себя своим в стане людей «в одежде из порохового дыма и героических подвигов». Павел мечтал о том, что попадет в братство сильных и справедливых, но все его розовые мечты разбились о суровую действительность и рассыпались осколками прежней городской жизни по бескрайней тайге.

Его знакомство с партизанской жизнью началось с неудачи — его избили, не разобравшись, будущие «собратья». И началась полоса разочарований в жизни восторженного юноши... «Окружающие люди нисколько не походили на созданных его пылким воображением. Эти были грязнее, вшивей, жестче и непосредственней <...> Они издевались над Ме-чиком по всякому поводу — над его городским пиджаком, над правильной речью, над тем, что он не умеет чистить винтовку, даже над тем, что он съедает меньше фунта хлеба за обедом». И это происходило не от того, что он ел меньше и не умел обращаться с оружием — будь он им ровней, они бы его всему обучили и смирились с этими незначительными недостатками. Но Мечик — иной, и нет ему прощения. Вина его велика: он образован, умеет говорить и думать лучше многих. А как известно, люди не терпят превосходства над собой...

И Мечику «стало жаль хорошего, наивного, но искреннего чувства, с которым он шел в отряд». Втоптан в грязь портрет нежной девушки в кудряшках, и растоптаны его мечты. «Мечик лежал как пришибленный, не находя слов от стыда и обиды». А после он разорвал этот портрет. И это был уже иной, повзрослевший Мечик, суровее и жестче прежнего.

В отряде Левинсона Павла невзлюбили все, начиная со спасшего его Морозки. «Морозка не любил чистеньких людей. В его жизненной практике это были непостоянные, никчемные люди, которым нельзя верить». В этой оценке я вижу отношение самой революции к интеллигентам и с горечью наблюдаю, как, несмотря на все попытки Мечика слиться с революционной борьбой, он оставался чужаком. Его отгоняли все, словно подсознательно боясь, что этот мальчик поймет страшную правду о революции и откроет глаза другим.

А что же Левинсон? Этот тонкий психолог, пронизывающий своим взглядом каждого насквозь, дает Мечику дряхлую кобылу Зючиху, один взгляд на которую заставил Павла забыть свою удачу в стрельбе и «вызванные ею мальчишески-гордые надежды». «Он чувствовал себя так, словно эту обидную кобылу с разляпанными копытами дали ему нарочно, чтобы унизить с самого начала». Его самолюбие было жестоко уязвлено. Но ведь Левинсон прекрасно понимал, насколько важно видеть себя лихим всадником на вороном быстром коне этому юному романтику! Идя в отряд, он был готов к свершению подвига, жизнь свою хотел отдать за правое дело! А Левинсон, который так ловко повлиял на шахтера Морозку, начинает воспитывать в чистом от всего дурного мальчике будущего предателя. И самое ужасное, на мой взгляд, то, что коммунист Левинсон делает это сознательно: он просто-напросто не заинтересован в Мечике. Мечик решает не ухаживать за больной и старой Зючи-хой. Прав ли он? Наверное, нет. Но как же не принять во внимание оскорбленное самолюбие?

А между тем вокруг юноши возникает пустота. «Из всего взвода только два человека были ему более или менее близки — Пика и Чиж. Но сошелся он с ними не потому, что они удовлетворяли его, а потому, что больше ни с кем не сумел сойтись». Не сумел? Нет, это они не захотели, сильные и мужественные, которые жили, действовали совсем рядом. А собственно, кем они были для него? Совершенно чужие люди, презиравшие Павла и насмехающиеся над ним. Так как же можно было требовать от человека жертвовать своей жизнью ради них?

Мечик, желая использовать еще одну возможность поправить свои дела в отряде, пытается объяснить все Левинсону: «Ведь я ни с кем, ни с кем здесь не могу сойтись <.. .> хотя я был в боях вместе со всеми и был тяжело ранен — вы это знаете... Я знаю, что, если бы я был сильнее, меня бы все слушались, меня бы боялись, потому что каждый здесь только с этим и считается... Мне даже кажется иногда, что, если бы они завтра попали к Колчаку, они так же служили бы Колчаку и так же жестоко расправлялись бы со всеми, а я не могу