Трагедия маленького человека в повести Шинель

Трагедия "маленького человека" в повести "Шинель"

Автор: Гоголь Н.В.

Почему вот уже полтора столетия нас так трогает история скромного титулярного советника, если даже сторожа департамента, в котором он служил, «не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха»? Почему бессмертны творения Гоголя, его сатира, соединяющая в себе комическое и трагическое, наполненная доброй, сочувствующей улыбкой и негодованием, скрытым под маской иронии? Вероятно, потому, что Гоголь, останавливая свой взгляд на мельчайших деталях, делает широкое обобщение, изображая судьбу совершенно незаметного человека, создает своеобразный портрет России, а может быть, и модель целого мира.

О подобном маленьком человеке написана и его повесть «Шинель».

Акакий Акакиевич — «чиновник нельзя сказать, чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу и цветом лица что называется геморроидальным». Во внешности героя нет ни одной яркой детали, он незаметен, в нем все «несколько», словно чего-то не хватает для полного портрета. И с именем ему не повезло, словно с самого момента крещения он был обречен на жалкое существование. «Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник». И в должности, которую он занимает, есть что-то унизительное, вторичное. Он не творец, а всего-навсего переписчик. Изображая своего героя, Гоголь постоянно иронизирует над ним; герой не просто унижен, он жалок, ибо в своем униженном положении даже находит какое-то необъяснимое удовольствие.

«Вряд ли можно было найти человека, который так жил бы в своей должности... Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир». Этот «приятный мир» и есть внутренний мир героя, примитивный, предельно замкнутый. Его никогда нельзя встретить на вечерах или в театре, или просто прогуливающимся по улицам, или играющим в карты с товарищами. У него нет ни друзей, ни семьи, ни привязанностей. Из всех развлечений он оставил себе только одно — переписыванье. Просто так. Для себя. Акакий Акакиевич отгораживается от реальности буквами, среди которых «у него были фавориты», и не замечает вмешательства внешнего мира, только лишь изредка просит не обижать его, но зато подобные просьбы его могут перевернуть взгляд на мир другого человека («...и в этих проникающих словах звенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукой бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной образованной светскости...»). Так рядом с едкой иронией появляется глубокое авторское сочувствие, ибо, иронизируя над убожеством духовного мира своего героя, автор ни на минуту не забывает, что перед ним человек, получивший от природы равные с другими права.

«Что-то бог пошлет переписывать завтра?» — думает герой каждый вечер, отходя ко сну с блаженной улыбкой. Переписыванье стало для него хлебом насущным, и средством, и целью его существования, смыслом его жизни. Акакий Акакиевич настолько слился с этим миром, что даже ничтожное изменение в должности могло стать для него катастрофой (Гоголь явно гиперболизирует страдания Башмачкина от необходимости «переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье»: «он вспотел совершенно, тер лоб...»). В мире «переписыванья» свои законы, свои пропорции, свои представления о большом и малом, о значительном и мелком. Новая шинель по законам этого мира оказывается грандиозным, почти фантастическим событием. Словно открылась какая-то форточка и в крошечный мирок героя влетел вихрь, разбросавший все его бумаги, перепутавший все буквы. За мужественным решением сшить шинель последовала полная перемена внешней жизни — отказ от чая до вечерам, экономия света, попытки ходить на цыпочках, чтобы не сносить раньше времени подметок и пр. Шинель стала его целью, его Идеей. Она наполнила его жизнь новым, ранее неведомым смыслом. Он жил мыслью о ней, как раньше жил мыслью о завтрашнем переписывании. «Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность, — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник?»

Долгожданный день наступил — шинель готова. Акакий Акакиевич достиг своей вершины. Впервые в жизни в тот вечер он ничего не писал — в его жизни произошел переворот. Он шел по улицам и как будто впервые начинал узнавать их, словно заново стал открывать для себя окружающий мир, ощущать себя в нем. Он будто заново родился. Он «даже побежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою» — чувства, о которых герой даже не подозревал, словно решили «попробовать голос». Он жил.

И вдруг — шинели не стало. Кража ее для Акакия Акакиевича равноценна потере жизни. У него украли жизнь, но энергия, которой успела напитать его шинель, еще позволила ему попробовать отстоять ее. Он даже решился пойти к частному приставу и четырежды добивался у него аудиенции. Но на пути маленького чиновника встает «значительное лицо». Его грозный окрик, сопровождаемый топаньем ногою, сломил несчастного просител