Творчество Е. И. Замятина

Творчество Е. И. Замятина

Автор: Замятин Е.И.

Евгений Иванович Замятин родился 2 февраля 1884 года. Родился в краю, где “Русью пахнет” — среди тамбовских полей, в славной шулерами, цыганами, конскими ярмарками и крепчайшим русским языком Лебедяни, той самой, о которой писали Толстой и Тургенев. Гимназию он окончил в Воронеже. Частые встречи с русской провинцией продолжались и у взрослого Замятина. Но с тех пор, как в 1902 году будущий писатель стал студентом Петербургского политехнического института, Замятин — столичный житель, глубоко погруженный в культурную атмосферу времени.

Печать новейшей изощренной художественной культуры ложится уже на его ранние произведения. Много позже близко знавший его Константин Федин сказал, имея в виду это качество, об “европеизме” замятинского творчества как важной стороне его сущности. И однако на протяжении всего писательства этого “европейца”-художника больше всего влекла к себе захолустная Россия, городская и деревенская. Впитанная с материнским молоком, она осталась с ним на всю жизнь. Отсюда обильно черпал он для своих сочинений, благодарно приникал к этому роднику. Но уже в начале пути возникло и другое, гнетущее видение — замутненного родника, искаженного национального бытия. Впечатления от родины складывались в резко противоречивый образ. Непримиримое отношение к духовно-общественному состоянию России питали революционные настроения Замятина-студента. В “Автобиографии” 1929 года он рассказал о всплесках своей гражданской страсти в бурные 1905— 1906 годы. И о тяготении к самому радикальному, большевистскому образу мысли и действия.

С окончанием революции совпало вступление Замятина в самостоятельную творческую жизнь. Выпускник института, инженер-кораблестроитель, он пробует силы в литературе начиная с 1908 года, позднее весьма иронически оценив эти первые пробы. Истинным началом его пути стала повесть “Уездное”, появившаяся в 1913 году. Она ознаменовала приход в русскую литературу большого мастера.

К этому времени Замятин уже не занимался политической деятельностью, хотя продолжал оставаться под полицейским надзором. Но неизменной была его общественно-критическая непримиримость. Вместе с тем изменялось, существенно осложнялось другое — отношение к историческим надеждам, вызванным прошедшей революцией. В этом смысле молодой литератор был не одинок.

Замятинский мир чаще всего напряженно-драматичен. Писатель — во власти мыслей о том в национальной жизни, что попрано, извращено, мыслей, которые внушала ему память о поражении первой русской революции.

Об этом автобиографический рассказ “Три дня”. Он далеко не из самых лучших у Замятина, однако характерен и многое объясняет. Писатель вспоминал о трех днях, прожитых в бытность студентом-практикантом рядом с “Потемкиным” — легендарным броненосцем, поднявшим знамя восстания на морском рейде у Одессы в июне 1905 года. События тех дней описаны, судя по всему, с дневниковой точностью. Но на них ложится и горький отсвет позднейших раздумий. Несостоявшееся обновление (ждали “самого неожиданного, самого удивительного”) — лейтмотив рассказа. В центре его — разгул мятущейся толпы, сначала восторженно приветствовавшей восставших, а затем отдающейся разрушительным инстинктам. Засилье мещанско-анархической стихии, российской “азиатчины”, губительной для живой жизни в стране, и становится одной из главных тем писателя.

Она ярко предстала уже в замятинском первенце, известной повести “Уездное”. Тут и давно знакомое, и новое. Разве не узнаем мы сразу эту русскую глухомань с ее “домовитым,., богомольным, степенным” народом, которому “с полной утробой сладко спится после обеда”, у которого “калитки на засовах железных”, который живет “вроде как во граде Китеже на дне озера... ничегошеньки у нас не слыхать, над головой вода мутная да сонная”? В повести Замятина есть и другое: приходят иные времена и кончается старинное житье. Исторический поток медленно просачивается и сюда. Но совладать ли ему с обитателями темных царств?

Поначалу кажется, что “герой” повести, звероподобный Ба-рыба, тупоумный невежда, угождающий лишь утробным своим инстинктам,— всего-навсего бытовое чудище из российского захолустья, но не слишком страшное. Но когда он пошел в рост, стал служить властям по части судебных лжесвидетельств (в том числе и политических), готовый к новым расправам, надел урядницкий китель, тогда повеяло жутковатым и зловещим от этой дремучей силы. Какую-то пугающую, уродливую монументальность приобрела она: “Будто и не человек шел, а старая воскресшая курганная баба, нелепая русская каменная баба”. Древняя каменная баба, воскресшая в уряднике! Этой многозначительной метафорой завершается “Уездное”. Она намекает на масштабы обобщения, заключенного и в главном образе, и во всем небольшом произведении. Здесь сходятся глубокое прошлое и настоящее. В слепой стихийной жестокости карателя революции, кем, наверное, станет Барыба (“Й-я им... У нас теперь смеяться с-строго не д-дозволяется...”), угадываются и дурные черты национального наследия.

Замятину была дана в избытке беспощадная зоркость художественного глаза по отношению к настоящему. Так написаны и другие его вещи о русской провинции. Среди них маленькая повесть “Алатырь” — превосходное сочинение, привлекающее отточенной цельностью художественной манеры. От начала и до конца оно выдержано в фарсовом ключе. Но по существу это трагифарс.

В какой-то музей восковых фигур,