Обломов и Штольц: два восприятия мира (по роману И. А. Гончарова «Обломов»)

.

И. А. Гончаров работал над романом «Обло­мов» в течение десяти лет. В этом (лучшем!) про­изведении автор выразил свои убеждения и на­дежды; отобразил те проблемы современной ему жизни, которые волновали и глубоко задевали его, вскрыл причины этих проблем. Поэтому образ Ильи Ильича Обломова и Андрея Ивановича Штольца приобрели типичные черты, а само слово «обломовщина» стало выражать вполне опреде­ленное, почти философское понятие. Нельзя ис­ключать и образ Ольги Сергеевны Ильинской, без которого характеры мужчин не были бы полно ос­вещены.

Чтобы понять характер человека, мотивы его поступков, нужно обратиться к истокам формиро­вания личности: детству, воспитанию, окруже­нию, наконец, к полученному образованию.

В Илюше сконцентрировалась, кажется, сила всех поколений его предков; в нем чувствовались задатки человека нового времени, способного на плодотворную деятельность. Но стремления Ильи самостоятельно познавать мир пресекались не спускавшей с него глаз нянькой, из-под надзора которой он вырывался лишь во время послеобе­денного сна, когда все живое в доме, кроме Ильи, засыпало. «Это был какой-то всепоглощающий, ничем непобедимый сон, истинное подобие смер­ти».

Внимательный ребенок наблюдает за всем, что делается в доме, «напитывает мягкий ум живыми примерами и бессознательно чертит программу своей жизни по жизни, его окружающей», «глав­ная жизненная забота» которой есть хорошая еда, а потом — крепкий сон.

Тихое течение бытия нарушалось лишь иногда «болезнями, убытками, ссорами и, между прочим, трудом». Труд был главным врагом обитателей Обломовки, наказанием, наложенным «еще на пра­отцев наших». В Обломовке всегда при удобном случае избавлялись от работы, «находя это воз­можным и должным». Такое отношение к труду воспитывалось в Илье Ильиче, принявшим гото­вую норму жизни, передаваемую из поколения в поколение без изменений. Идеал бездействия под­креплялся в воображении ребенка нянькиными сказками о «Емеле-дурачке», получающем от вол­шебной щуки разные дары, причем незаслужен­ные. Сказки глубоко проникают в сознание Ильи, и он, будучи уже взрослым, «бессознательно грус­тит подчас, зачем сказка не жизнь, а жизнь не сказка».

Стремление к самостоятельности, молодая энергия останавливались дружными криками ро­дителей: «А слуги на что?» Вскоре Илья сам понял, что приказывать спокойнее и удобнее. Лов­кий, подвижный ребенок постоянно останавлива­ется родителями и нянькой из боязни, что маль­чик «упадет, расшибется» или простудится, его лелеяли, как оранжерейный цветок. «Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая».

В таких условиях сложилась апатичная, лени­вая, трудная на подъем натура Ильи Ильича. Он был окружен чрезмерными заботами матери, сле­дящей за тем, чтобы ребенок хорошо поел, не перетрудился на обучении у Штольца, и готовой под любым, даже самым незначительным предло­гом не отпускать Илюшеньку к немцу. Она счита­ла, что образование не такая уж важная вещь, ради которой нужно худеть, терять румянец и пропускать праздники. Но все же родители Обло-мова понимали необходимость образования, одна­ко видели в нем только средство для продвижения по службе: чины, награды начали получать в то время «не иначе, как только путем ученья». Роди­телям хотелось преподнести Илюше все блага «как-нибудь подешевле, с разными хитростями».

Заботы матери пагубно сказались на Илье: он не приучился к систематическим занятиям, ни­когда не хотел узнать больше, чем задавал учи­тель.

Ровесник и друг Обломова, Андрей Иванович Штольц, любил Илью, пытался расшевелить его, привить интерес к самообразованию, настроить на деятельность, какой был увлечен сам, к которой был расположен, потому что воспитывался совер­шенно в других условиях.

Отец Андрея — немец дал ему то воспитание, которое получил от своего отца, то есть обучил всем практическим наукам, рано заставил рабо­тать и отослал от себя закончившего университет сына, как с ним поступил в свое время его отец. Но грубое бюргерское воспитание отца постоянно соприкасалось с нежной, ласковой любовью мате­ри, русской дворянки, которая не противоречила мужу, а тихо воспитывала сына по-своему:«...учила его прислушиваться к задумчивым зву­кам Герца, пела ему о цветах, о поэзии жизни, шептала о блестящем призвании то воина, то писателя...» Соседство Обломовки с ее «первобытною ленью, простотою нравов, тишиною и неподвиж­ностью» и княжеского «с широким раздольем бар­ской жизни» также помешали сделать Ивану Бог­дановичу Штольцу из сына такого же бюргера, каким он был сам. Дыхание русской жизни «отво­дило Андрея от прямой, начертанной отцом колеи». Но все же Андрей перенял от отца серьезный взгляд на жизнь (даже на все ее мелочи) и прагматичность, которые он пытался уравнове­сить «с тонкими потребностями духа».

Все эмоции, поступки и действия Штольц со­держал под «никогда не дремлющим контролем» разума и расходовал строго «по бюджету». Причи­ной всех своих несчастий и страданий он считал самого себя, вину и ответственность «не вешал, как кафтан, на чужой гвоздь», в отличие от Обломова, который не находил сил признать себя ви­новным в своих бедах, в никчемности своей бес­плодной жизни: «...жгучие упреки совести язвили его, и он со всеми силами старался... найти вино­ватого вне себя и на него обратить жало их, но на кого?»

Поиски оказывались бесполезными, потому что причина загубленной жизни Обломова есть он сам. Ему было очень мучительно это сознавать, так как он «болезненн