Обломовщина

В чем заключаются главные черты обломовского харак­тера? В совершенной инертности, происходящей от его апа­тии ко всему, что делается на свете. Причина же апатии заключается отчасти в его внешнем положении, отчасти же в образе его умственного и нравственного развития. По внешнему своему положению – он барин; “у него есть За­хар и еще триста Захаров”, по выражению автора. Пре­имущество своего положения Илья Ильич объясняет Заха­ру таким образом:

Разве я мечусь, разве работаю? мало ем, что ли? худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? из чего мне?.. И кому я это говорю? Не ты ли с. детства ходил за мной? Ты все это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал, и вообще черним делом не занимался

И Обломов говорит совершенную правду. История его воспитания вся служит подтверждением его слов. С малых лет он привыкает быть байбаком благодаря тому, что у него и подать и сделать - есть кому; тут уж даже и против воли нередко он бездельничает и сибаритствует. Ну скажите, пожалуйста, чего же бы вы хотели от человека, выросшего вот в каких условиях:

Захар,—как, бывало, нянька, - натягивает ему чулки, надевает башмаки, а Илюша, уже четырнадцатилетний мальчик, только и знает, что подставляет ему, лежа, то ту, то другую ногу; а чуть что пока­жется ему не так, то он поддаст Захарке ногой в нос. Если недоволь­ный Захарка вздумает пожаловаться, то получит еще от старших ко­лотушку. Потом Захарка чешет ему голову, натягивает куртку, осто­рожно продевая руки Ильи Ильичу в рукава, чтоб не слишком бес­покоить его, и напоминает Илье Ильичу, что надо сделать то, другое: вставши поутру — умыться и т. п.

Захочет ли чего-нибудь Илья Ильич, ему стоит только мигнуть— уж трое-четверо слуг кидаются исполнять его желание; уронит ли он что-нибудь, достать ли ему нужно вещь, да не достанет, принести ли что, сбегать ли зачем,—ему иногда как резвому мальчику, так и хо­чется броситься и переделать все самому, а тут вдруг отец и мать да три тетки в пять голосов и закричат:

— Зачем? куда? А Васька, а Ванька, а Захарка на что? Эй! Васька, Ванька, Захарка! Чего вы смотрите, разини? Вот я вас!..

И не удается никак Илье Ильичу сделать что-нибудь самому для себя. После он нашел, что оно и покойнее гораздо, и выучился сам покрикивать: “Эй, Васька, Ванька, подай то, дай другое! Не хочу того, хочу этого! Сбегай, принеси!”

Подчас нежная заботливость родителей и надоедала ему. Побе­жит ли он с лестницы или по двору, вдруг вслед ему раздается де­сять отчаянных голосов: “Ах, ах! поддержите, остановите! Упадет, расшибется! Стой, стой...” Задумает ли он выскочить зимой в сени или отворить форточку, - опять крики: “Ай, куда? как можно? Не бегай, не ходи, не отворяй: убьешься, простудишься...” И Илюша с печалью оставался дома, лелеемый, как экзотический цветок в теплице, и так же, как последний под стеклом, он рос медленно и вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая.

Такое воспитание вовсе не составляет чего-нибудь ис­ключительного, странного в нашем образованном обществе. Не везде, конечно, Захарка натягивает чулки барчонку и т. п. Но не нужно забывать, что подобная льгота дается Захарке по особому снисхождению или вследствие высших педагогических соображений и вовсе не находится в гармо­нии с общим ходом домашних дел. Барчонок, пожалуй, и сам оденется; но он знает, что это для него вроде милого развлечения, прихоти, а, в сущности, он вовсе не обязан это­го делать сам. Да и вообще ему самому нет надобности что-нибудь делать. Из чего ему биться? Некому, что ли, подать и сделать для него все, что ему нужно?.. Поэтому он себя над работой убивать не станет, что бы ему ни толковали о необходимости и святости труда; он с малых лет видит в своем доме, что все домашние работы исполняются лакея­ми и служанками, а папенька и маменька только распоря­жаются да бранятся за дурное исполнение. И вот у него уже готово первое понятие—что сидеть, сложа руки почетнее, нежели суетиться с работою... В этом направлении идет и все дальнейшее развитие.

Понятно, какое действие производится таким положением ребенка на все его нравственное я умственное обра­зование. Внутренние силы “никнут и увядают” по необхо­димости. Если мальчик и пытает их иногда, то разве в капризах и в заносчивых требованиях исполнения другими его приказаний. А известно, как удовлетворенные капризы развивают бесхарактерность и как заносчивость несовместна с уменьем серьезно поддерживать свое достоинство. Привыкая предъявлять бестолковые требования, мальчик скоро теряет меру возможности и удобоисполнимости своих желаний, лишается всякого уменья соображать средства с целями и потому становится в тупик при первом препятст­вии, для отстранения которого нужно употребить собствен­ное усилие. Когда он вырастает, он делается Обломовым, с большей или меньшей долей его апатичности и бесхарак­терности, под более или менее искусной маской, но всегда с одним неизменным качеством—отвращением от серьезной и самобытной деятельности

Много помогает тут и умственное развитие Обломовых, тоже, разумеется, направляемое, их внешним положением. Как в первый раз они взглянут на жизнь навыворот,—так уж потом до конца дней своих и не могут достигнуть разум­ного понимания своих отношений к миру и к людям